Представлять личность и творчество Мориса Сандоша - нелёгкое дело. Несмотря на примерно десятилетнее терпеливое исследование и неустанное чтение, мне кажется, будто я проделал большой отрезок пути со спутником в образе смутного силуэта. Многие черты его характера, глубинное содержание личности и развитие его как писателя всё ещё остаются тайной для меня.
Морис Сандош, этот в равной степени загадочный и достойный восхищения человек, увидел свет 2 апреля 1892 года в Базеле (Швейцария). Он был младшим из трёх братьев, вырос в Le Locle (Швейцарская Юра - горы в Швейцарии). Аурель Сандош, старший брат, стал финансистом, управляющим делами семейного фармацевтического предприятия (всемирно известная фирма Сандош существует до сих пор), а также меценатом. Средний, Эдуард-Марсель, снискал славу художника – и скульптора-анималиста. Несколько лет назад его удостоили внимания, устроив блестящую ретроспективу его работ в Кантонском музее изящных искусств в Лозанне.
О молодости Мориса Сандоша известно относительно мало - в основном лишь то, что он оставил нам в некоторых своих воспоминаниях из книги "Магический кристалл". Они выдержаны в виде прозы и с трудом поддаются проверке на истинность. В университете - благодаря семейному наследию – главными предметами, которые он изучал, были естественные науки. Морис посвятил себя химии, интересовался пигментами, редкими веществами, сложные названия которых для непосвящённого усиливают таинственность, окружающую его первые исследования. Он учился у Байера и Рентгена в Германии, доучивался в Швейцарии и в начале 20-ых годов в Лозанне получил степень доктора.
Параллельно естественнонаучному образованию развивалась его любовь к искусству, музыке и литературе. Постепенно Морис Сандош оставил карьеру химика ради многогранной карьеры композитора, лирика, прозаика.
Мы уже говорили о загадке, о тайне, и если существует ключевое слово, точно отражающее жизнь этого необычного автора, то это, пожалуй, слово "странное" или "фантастическое". Странным и фантастическим был его путь как писателя и композитора, всё время пересекаемый неожиданными встречами, затрагиваемый странными сюрпризами. Странной была и его судьба как человека.
Он был вечным путником, кочующим "gentilhomme", любопытным ко всему, а к концу жизни бросившим многое, как это иллюстрируют строчки его стихотворения "Смерть путника":
"На моём столе я вижу циркули без пользы,
которые когда-то обмеряли мой серый глобус.
Но меня не манит больше внезапная неожиданность этого мира;
Я могу лишь повторять: Если бы я уже был там..."
Жак Мишель Питье, 1990
Мориса Сандоша, пожалуй, можно рассматривать как самого выдающегося швейцарского рассказчика фантастических историй и как одного из современных мастеров жанра вообще. Его огромное богатство позволило ему вести жизнь вне всяких общественных стеснений. Его книги выходили небольшими эксклюзивными изданиями, часто иллюстрируемыми знаменитыми художниками, такими как Дали ("Лабиринт", "Дом без окон", “La Limite“, “Странные воспоминания") или Гугель, и до сих пор оставались неизвестны широкому читателю. При жизни его произведения, некоторые даже за счёт автора, публиковались в различных издательствах как Швейцарии, так и Франции. После слабого дебюта новеллой, напоминающей Файрбенка, "Le jeune auteur et le perroquet" (1920) Сандош в 1937 году опубликовал своё главное произведение "Souvenirs fantastiques et nouveaux souvenirs". Его крайне своеобразная разновидность фантастики состоит в том, что в текстах, выдаваемых за воспоминания, сообщаемое под конец "естественное" объяснение фантастических событий более невероятно, чем "фантастическое" объяснение, предполагаемое читателем. Лабиринтоподобная манера рассказчика, выдающая в нём нео-маньериста, ещё больше усиливает этот аспект. В романах "Le labyrinthe" (1941) (Лабиринт) и "La maison sans fenetres" (1943) (Дом без окон) Сандош использует классический мотив дома с привидениями совершенно по-новому в соответствии со своей манерой "фантастики естественного". В своём шедевре "Дом без окон" он критически разбирает существование эстета, и тем самым касается собственного стиля жизни. В "Contes Suisses" (1956) путешественник, вельможа, любивший жить в своей вилле в Риме и сочинявший кроме того музыку, собрал некоторые рассказы, как более старые, так и новые , включая "La pierre penchee", впервые вышедшую в 1939 году, зловещую и захватывающую историю обречённой на смерть любви. В 1958 году Сандош покончил жизнь самоубийством.
Сандош, отпрыск знаменитой швейцарской семьи Сандошов, родился в Базеле 02. 04. 1892 года. В 1912 году он приступил к изучению химии и композиторского искусства в Мюнхене. Сначала публиковал сочинения по естествознанию. после постановки своей "Хореографически-симфонической сюиты" стал членом ассоциации композиторов Швейцарии. Болезнь глаз - следствие спектроскопических экспериментов - вынудила его в 1922 году оставить научную карьеру. Спустя два года после безуспешного писательского дебюта (сказка „Le jeune auteur et le perroquet“) он целиком сконцентрировался на писательстве. Затем последовали "Epigrammes et Sonnets" (1928) (Эпиграммы и сонеты). С "Contes et Nouvelles" (1931) он приблизился к фантастике. В "Personal Remarks About England" он посвятил 3 главы спиритизму и оккультизму. B "Souvenirs Fantastiques et Nouveaux souvenirs“ (1936) и "Trois Histoires Bizarres" (1939) он нашёл своё изображение фантастической реальности. Для изображения ужаса, возникающего на границе реальности и фантазии, Сандош никогда не обращается к сверхъестественному. Почти всегда он ведёт рассказ от лица путешествующего джентльмена, пытающегося при помощи преуменьшения разрядить ужас. В романах "Лабиринт" (1941) и "Дом без окон" (1943) исходными пунктами являются таинственные дома. "La Limite" (1949) сделала его известным более широкой публике. Большинство из содержащихся в ней историй рассказывают о переходном состоянии между нормальностью и безумием. Книги, иллюстрированные Дали и Гугелем, считаются библиографическими драгоценностями. Последними его произведениями были томики стихов, комедии и путевые заметки.
Сандош покончил жизнь самоубийством 5 июня 1958 года в Лозанне.
«Писатели вне игры» - так назвал Дитер Фрингели свои сочинения по немецкоязычной литературе Швейцарии между Глаузером и Холем, вышедшие в Цюрихе в 1974 году. Аутсайдеров, авантюристов и эксцентриков найдётся немало и в литературе франкоговорящей Швейцарии: следует лишь вспомнить Блеза Сандрара, Феликса Валлотона, известного прежде всего как художника, и Мориса Сандоса, творчество которого зачастую незнакомо даже специалистам фантастической литературы, хотя современный интерес к швейцарской литературе (10 лет назад имена Вальзера, Глаузера или Холя даже для сильно поднаторевшей в этой области публике ФРГ были пустым звуком) и интерес ко всему фантастическому именно теперь должны бы способствовать повторному открытию своеобразного мира Мориса Сандоса. Потому что Беат Брехбюль была права, когда в 1973 году писала в одной из немногих разработок по Сандосу: «Вопреки всему, волшебнику хотелось бы пожелать побольше публики - маг будет благодарен за это.» В настоящее время нет ни одного издания какой-либо из его книг в немецком переводе - последний, давно раскупленный сборник «На краю» (Аm Rande) вышел в 1967 году в издательстве Диоген (прим. переводчика: данная статья вышла в 1980 году. С тех пор положение несколько изменилось: в начале 90-ых годов в немецком переводе вышли роман «Лабиринт» и сборники рассказов, объединённые в одном томе «Кладбище Скутари»). Тогда новые издания обоих его романов «Лабиринт» и «Дом без окон», о которых было объявлено, так и не вышли. Так же печально обстоит дело с переизданием французских и английских оригинальных работ. Заинтересованный читатель зависит от предложений букинистов, но поиски произведений этого великого мастера фантастической литературы в самой Швейцарии хлопотны и редко увенчиваются успехом. Большинство книг, как оригинальные издания, так и немецкие переводы, выходило очень маленькими тиражами - часто всего лишь 500-1000 экземпляров; а поскольку их к тому же иллюстрировали выдающиеся художники (Сальвадор Дали, Фабиус фон Гугель) или фотографы (Курт Амман) , то столь желанные объекты стали недоступны для коллекционеров-библиофилов и простых читателей. Тем не менее, почти полное собрание этих редких изданий можно получить в Швейцарской государственной библиотеке в Берне. Не только редкость изданий препятствовала известности трудов Сандоса: писатель сам, видимо, не стремился к более широкому успеху у публики. Вследствие финансовой независимости он мог без труда позволить себе писать лишь для тех немногих избранных. Однако, главную причину невнимания к такому оригинальному автору следует искать в ненавязчивом, скрытном характере этих рассказов, эскизов и романов: это литературное наследие джентльмена, ценившего крайний такт и ироническую дистанцию даже при изображении страшных событий. Каким образом из этой позиции рассказчика разовъётся весьма специфический вид фантастики, я попытаюсь очертить позже.
Биографические данные скудны, хотя Сандос в своих различных книгах воспоминаний сообщает те или иные подробности своей жизни. Но следует соблюдать осторожность: эти воспоминания фантастичны не только по содержанию; Морис Сандос, такой, какой он выступает в собственных книгах в роли рассказчика от первого лица, не идентичен Морису Сандосу, писателю, извлекающему литературу из своей жизни.
Морис-Ив Сандос родился 2 апреля 1892 года в Базеле в знаменитой швейцарской семье, отличившейся прежде всего в области естественных наук. В 1912 году он уехал в Мюнхен и изучал там химию (у Рентгена и Байера) , а также теорию композиции (у Зандбергера). Продолжил учёбу в Берлине и защитился на доктора в конце Первой Мировой войне при университете в Лозанне. Его первые публикации посвящены естественнонаучным проблемам как, например, вышедшие в это время в Лейпциге в издательстве Тиме «Исследования о взаимоотношении между конституцией и цветом углеводородных соединений», возникшие в рамках сотрудничества с проф. Ф. Керманом. Опубликованы были первые композиции, но надежды молодого человека увидеть постановку «Хореографически-симфонической сюиты» в Русском балете Дягилева разбились в прах. Встреча с обожаемым Дягилевым является одним из увлекательнейших эпизодов книги воспоминаний «Магический кристалл». На основании концертной постановки сюиты под руководством Эрнеста Анзермета Сандосу всё же удалось стать членом Ассоциации музыкантов Швейцарии (1916 год).
Болезнь глаз, возникшая в результате спектроскопических исследований, воспрепятствовала дальнейшей научной карьере. Отныне Сандос вёл скорее беспокойную жизнь, словно всё время находясь в поисках опоры, цели, которую, очевидно, не могли дать ни композиторская ни пока что бессистемная литературная деятельность. В 1920 году швейцарец дебютировал книгой «Le jeune auteur et le perroquet», бледноватой притчей, ориентированной на Оскара Уайльда и Рональда Файербенка, о возвышении молодого, крайне ленивого писателя, обязанного всеми гениальными выдумками в своих рассказах столетнему попугаю Гамлету. Остроумие кажется натужным, многочисленные афоризмы ни разу не достигают языковой блистательности обоих образцов (то есть вышеупомянутых писателей). Более серьёзные пассажи в конце книги подозрительно близки к кичу, чего с Сандосом впоследствии не случалось. В целом, по всей видимости, автор сам был не очень доволен своим первенцем, потому что с публикацией следующего тома прозы «Contes et nouvelles» («Рассказы и новеллы») ждал до 1931 года. Ему предшествовал скромный сборник стихов, отчётливо примыкающий к традициям Теофиля Готье и «парнасцев». Рассказы, собранные в «Рассказах и новеллах», нелегко подвести под один знаменатель: наряду с трогательной сказочной историей «Eisherz» (Ледяное сердце) , рассказывающей о том, как удивительно красивый мальчик растопляет ледяную корку вокруг сердца старого, нелюбимого за чёрствость и эгоизм человека и высвобождает до того момента скрытое золотое ядро, мы находим неожиданные перетолкования мифологических и библейских историй, циничные параболы, причудливые анекдоты, такие, как «Страдание Клеопатры», и напоминающую Вилье де Лиль-Адана «жестокую историю» «Маска». Ни одно из произведений этой книги нельзя назвать истинно фантастическим, но тяга к странному, запутанному, редкостному является в ней определяющим принципом. Скорее всего, «Рассказы и новеллы» можно сравнить со сборниками новелл итальянского Реннесанса: они хотят развлекать и поучать, но их поучения, преподнесённые без воздетого вверх указательного пальца, имеют скорее подрывной характер. Его герои поступаются принципами буржуазного общества - прилежанием, исполнительностью, набожностью, самопожертвованием – что вызывает авторскую насмешку. Так, сознание старой девы-ханжи в «Одном конце жизни» меняется в результате созерцания фрески, изображающей любовь между Венерой и Адонисом, на последнем году жизни она берёт к себе крепких, молодых мужчин-санитаров, которые, правда, «из-за чрезмерного переутомления» не долго выдерживают у неё. В победе чувственности над пуританскими добродетелями, разоблачаемыми как враждебными жизни, можно обнаружить позицию, свойственную творчеству многих швейцарских авторов: восстание против узости кальвинистской морали.
Пока что в этих историях в основном отсутствует момент включаемого я-рассказчика: причудливые, часто слегка пикантные анекдоты, ещё не стали «фантастическими воспоминаниями», хотя «Костыли дядюшки Челестина» уже указывают на эту специфическую форму рассказов Сандоса. Большой прогресс по сравнению с первым томиком прозы можно констатировать и в стилистическом смысле: иронически-дистанцированный тон рассказа соответствует жизненному воззрению «человека света», который развлекается, наблюдая за диковинными событиями, происходящими вокруг него - порой сочувствуя, но никогда не являясь их участником. Беат Брехтбюль это выразил так: «Сандос никогда не выступает громко или догматично, а к его достоинствам относятся трезвость и ирония.»
Уже в «Личных записках об Англии, написанных швейцарским парнем по-английски со всем старанием», первом англоязычном произведении автора, Сандос совершает шаг, очень значительный для его дальнейшего литературного развития: шаг к автобиографически окрашенной прозе, в которой искусственная фигура Сандос становится корреспондентом пережитых или же выдуманных воспоминаний автора Сандоса. Девиз к этому тоненькому томику, отпечатанному всего лишь в 250 экземпляров, мог бы отныне быть надписанным над всем его творчеством. : «Почему я должен выдумывать истории? Потому что факты почти всегда более фантастичны.» Вряд ли удивляет выбор английского в качестве второго языка у англофила Сандоса, поскольку его позиция повествования полностью соответствует английскому понятию «understatement» - «преуменьшение».
В трёх крайне занятных главах о спиритизме, где Сандос сообщает также о своей встрече с яростнейшим сторонником этого движения, сэром Артуром Конан-Дойлем, чувствуется скептическое отношение рассказчика к якобы неопровержимым доказательствам существования мира духов. Его реакция на фотографии «элементалей», стихийных духов или эльфов, которые показывает ему Конан-Дойль, характерна: «Иными словами, он показал фотографии, которые были сделаны в одном из лесов Англии английскими девочками, которые видели фей так же, как мы видим кроликов. На этих фотографиях миниатюрные существа позируют на сложном переднем плане, сформированном толстым газоном мха, несколькими цветами, случайно выросшим грибом; на заднем плане - прекрасный водопад. Феи, должно быть, очень хорошо знакомы с учениками Айседоры Дункан, движения которой они копируют с неосмотрительной точностью; некоторые из них играют на двойной флейте, другие извиваются в змеином танце, созданном поздним Лоем Фуллером! »
Именно эта трезвая основная линия сделает его в главных произведениях, которым предстоит выйти лишь в последующие два десятилетия, таким убедительным рассказчиком фантастических историй.
II
За год до французского издания в 1936 году выходят, как и большинство последующих книг, в немецком переводе Гертруды Дроц-Рюг, «Странные воспоминания»: девять коротких, с деланной небрежной элегантностью написанных, но на самом деле в высшей степени хитроумно выстроенных прозаических текстов, очарование которых ещё больше усиливается необычными иллюстрациями мюнхенского рисовальщика Густава Шрётер-Инго.
С традиционной фантастикой эти рассказы имеют мало общего: сверхъестественное играет роль только в одной истории «Приключение в Hammam Meskoutine», не существует «трещины в реальности» в духе Калло.
Именно в произведениях Мориса Сандоса становится ясно, насколько ограничена хвалёное определение фантастического у Caillois’a. События, сообщаемые автором в форме воспоминаний, фантастичны в первую очередь благодаря структуре повествования: в каждом тексте автор вспоминает определённое событие, которое пережил он сам или узнал из рассказов других людей, часто отца. Это событие всегда причудливо, но в конечном счёте объясняется естественным образом: «свежеотрезанная голова» за бутылками вина в погребе, таинственная «дама с васильками», «странное явление» Гёте много времени спустя после смерти в одной цюрихской закусочной и, самое зловещее из всего, «нежные листки альбома» в книге деда, описываемы Сандосом пронзительно: «Но что беспокоит меня больше всего в этом альбоме, так это нежность, или, лучше сказать, бархатистое тепло этих листков. Порой я подношу лицо к ним, и когда закрываю глаза, то невольно спрашиваю себя, не касается ли моя щека живого существа. И это впечатление зачастую было таким сильным, что, казалось, я слышу тяжёлое дыхание или удары сердца.» Объяснение простое, хотя и обескураживающее: пестро разрисованные листки - татуировки.»Альбом содержит 12 образцов человеческой кожи, с груди 12 моряков, умерших в больницах.» Сходны объяснения и в других случаях. Однако эти объяснения лишают тексты их фантастического характера так же незначительно, как это имеет место у миссис Энн Радклиф и её последователей в используемых ими превращениях призраков в реальность под конец объёмистых готических романов. Правда, принцип здесь иной: если у Радклиф и компании скопившуюся на протяжении романа «массу сверхъестественного» ликвидирует расплывчатое толкование, у Сандоса «естественное» объяснение ещё больше превосходит предполагаемое читателем «фантастическое» толкование. Реальность оказывается фантастичней нашей фантазии. Событие, извлекаемое в результате постоянно повторяющихся хождений в лабиринт воспоминаний - словно Минотавр, который именно благодаря своей «чудовищной» естественности фантастичней, чем любое сверхъестественное существо. Этот аспект ещё более усиливается ностальгической атмосферой, любовно создаваемой Сандосом. Настроение дружеского взгляда назад, иногда почти что уютный тон повествования обманчивы: в траве прячется змея. Дорога в прошлое ведёт не в предполагаемый рай детства, а к трупу, заспиртованному десятилетия назад и приводящему ребёнка в панический ужас. Следовательно, фантастическое следует искать не только в неожиданных конфронтациях с ужасом, которым подвержен был рассказчик, но и в постоянно обманывающемся ожидании читателя, которому не позволяют уйти в приятном настроении. Мир Мориса Сандоса ностальгичен, но это ностальгия, не допускающая маскировки, и его травмы не вытесняются тоской по детству.
По сравнению с «Фантастическими воспоминаниями» (прим. перев. : в немецком переводе «Странные воспоминания») , демонстрирующих действительно новый вид фантастического повествования, две из «Трёх причудливых историй» (прим. пер.: в немецком переводе «Три странные истории») , «L’Ile enchantee» и «Les Bourguignons ressuscitent» кажутся довольно традиционными. В то время как причудливые события на заколдованном острове получают сверхъестественное объяснение - виноват был «маленький народец» - тайна швейцарского замка с привидениями имеет естественные причины. К вершинам творчества Мориса Сандоса, однако, относится третий рассказ «La pierre penchee» (в нем. пер. Косая скала). Это ещё одно «странное воспоминание». История о обречённой на смерть любви в Давосе, больной пары влюблённых, которая встречается в подобии грота пещере косой скалы. На её стене женщина на всегда запечатлевает оттиск её «отравленных» губ при помощи губной помады. Хотя рассказ тематически несколько обязан «Тристану» Томаса Манна, всё-таки холодно-дистанцированное изображение этой морбидной свадьбы Эроса и Танатоса - мастерское литературное достижение Сандоса. Неудивительно, что именно эта история вдохновила Дали на его самые убедительные иллюстрации.
Исходный пункт обоих коротких романов, вышедших один за другим, «Лабиринт» и «Дом без окон» и особенно популярных в английском переводе,составляет классический фантастический мотив «дома с привидениями», хотя ни в старинном шотландском замке, ни в овеянном тайной «Доме без окон», вилле «Нирвана», не орудуют настоящие привидения.
В «Лабиринте» Сандос сообщает своим читателям странную историю баронов из Кравена, мрачного шотландского замка, окружённого дремучими лесами. Эту историю ему рассказала одна шотландская дама, с которой он познакомился во время пребывания в горах. Роман, её рассказ, - долгий путь вглубь тайны, которая в конце концов раскрываеется. Лишь тогда понимает она (и понимаем мы, читатели), почему почти двести лет подряд хозяева Кравена не смели жениться, почему немногие здешние гости по ночам вынуждены были запирать свои комнаты на засов и почему таинственный лабиринт в саду оставался заперт. Глухие шумы и тайные ночные процессии обретают смысл.
Настоящий хозяин Кравена был существом, рождённым в 1730 году и умершим в 1905 году во время пребывания шотландской дамы в замке, не человеком, а жабой с человеческим духом и человеческим сердцем, гигантской жабой, сэром Роджером Филипом Мак-Тимом, несчастным отпрыском леди Кэролайн и сэра Чарльза.
Сам роман как лабиринт, полный переплетающихся троп и тупиков, отражение загадочности мира, главная метафора фантастического, захватывающая не только творчество швейцарца, но и Борхеса, и Кортасара. В этом романе, так же, как и в «Фантастических воспоминаниях», объяснение превосходит по своей естественности всякое сверхъестественное решение. Но было бы неверно говорить об «объяснённой фантастике». Учёный Сандос отказывается от сверхъестественного как от слишком удобной возможности. Использованные им мотивы классического страшного романа в «Лабиринте», делающие книгу, видимо, самым традиционным произведением этого автора, не должны скрыть принципиальную современность его фантастического повествования, не допускающего успокоительного исхода, а принуждающего читателя к конфронтации с чудовищной реальностью, превосходящей его ограниченное представление о реальности. Лабиринтоподобная запутанная игра Сандоса с читателями представляет его художником-маньеристом. Густав Рене Хоке в «Мире как лабиринт» (1967) процитировал предложение из Балтазара Грациана, которое могло бы охарактеризовать картину мира швейцарского рассказчика: «Вся мировая вселенная слагается из противоречий, а её гармония состоит из разногласий.»
Упоминание исследователя маньеризма Хоке даёт повод ненадолго вернуться к биографии, потому что, как и последний, Сандос любил Рим и проводил там значительную часть своих дней, если, конечно, не находился в многосчисленных странствиях по Востоку или Южной Америки. Близ Виа Аппиа он имел виллу «Винья Пеполи», где встречались члены высшей римской аристократии и знакомые деятели искусств, такие как художник Доменико Гноли или писатель Жак де Лакретель, хорошо знавший ещё Пруста. Налёт ухоженного декаденства и гомоэротически окрашенного эстетства окружает этот римский круг знакомых, который связывала подчёркнуто элитарная, не заботившаяся об актуальном вкусе времени позиция. Другим предпочитаемым местом пребывания Сандоса была его вилла «Ле Бурье» в Vevey.
В 1943 году вышел роман, который, пожалуй, можно рассматривать главным произведением швейцарца, «Дом без окон». История о доме без окон, вилле Нирвана на Боденском озере, и его хозяине, еврее профессоре Каше, сияет в смягчающих световых лучах воспоминания, местами превращающихся в жуткий сумеречный свет. Кто такой это профессор Каша, знаток искусства и учёный, философ и революционер, превративший свой дом при помощи всех имеющихся в его распоряжении средств техники и искусства в «искусственный рай», не имеющий себе подобных? Кто он, маг или шарлатан, этот человек, в одинаковой степени знакомый с тайными учениями Кабалы и толкованиями снов, становящийся для всех женщин в своей жизни роком, от очарования которого не мог освободиться и стареющий рассказчик? Аннета Кольб в введении к роману рассматривает его под совсем негативным аспектом: «Очевидно, владелец дома без окон переполнен жизнью. Завоевания техники, открытия в области науки, различные философские системы, сокровища как старого так и старого искусства, так и теории о них - всё это охватывается его гибким интеллектом и любопытством, на всё он откликается с такой живой готовностью, что женщины, влюбляющиеся в этого человека, не замечают в конечном счёте абсолютную плоскость его духа. Он настолько чувствителен, что они не обращают внимания на его сердце, которое у него столь же велико, как у тени. Одним словом, это один из тех фантомов, какие появляются во всех странах и действуют в любой нации, любой расе и любом общественном слое, принося беду.» Эта негативная интерпретация (Сандос по всей видимости одобрил её в введении к своему труду) без сомнения проходит мимо амбивалентного характера главной фигуры, напоминающей гениальных авантюристов, таких, как Калиостро или граф Сен-Жермен - совершенное олицетворение эстетизма рубежа веков, имеющее, как мне кажется, немалое сходство с её создателем, Морисом Сандосом, владельцем легендарной виллы «Винья Пеполи» в Риме. Дистанцированность от жизни, безучастное бытие, существование «на периферии» общества - элементы, разделяемые Кашей и Сандосом. Это характерные определяющие черты артистического темперамента, который переделывает жизнь в произведение искусства с соблазнительной поверхностью, вполне способной к самостоятельному существованию, пока внешний блеск скрывает пустую оболочку. Роман - не сведение счетов с эстетизмом, а воплощённое в форму фантастического детектива размышление об опасности жизни, не удовлетворяющей требованиям общества, и цене, которую приходится за неё платить. То, что Сандос здесь исследует центральную проблему собственного существования, возможно, обуславливает трагическую интенсивность некоторых пассажей, подобных которым не найти во всём его литературном наследии.
В книге воспомнаний «Магический кристалл» Сандос сообщает о своих встречах с людьми искусства и личностями, имеющими немалый вес в обществе. Особенно сообщение о последнем частном выступлении постепенно впадающего в безумие танцора Нижинского в Давосе и остроумное изображение встречи с эксцентричным английским прозаиком Роландом Файербенком незадолго до смерти последнего в Риме, по праву знамениты.
В 1949 году вышла книга, принесшая Сандосу славу (конечно, ограниченную), особенно в немецком языковом пространстве, пожалуй в первую очередь потому, что она как единственный немецкий перевод вышла в более менее крупном тираже. Четыре новеллы из «La limite» (немецкий перевод «На краю») изображают опыт рассказчика с четырьмя обитателями сумасшедших домов, которые каждый в отдельности рассказывают ему по истории. В особенности довольно зловещая первая история, «Тсантса», и третья, «Ловушка», -традиционные, хотя и захватывающие истории ужасов, по своему содержанию остаются позади прозрачной фантастики «Фантастических воспоминаний» и обоих романов. Заглавная история, напротив, одновременно остроумный и вызывающий крайнее беспокойство анализ границы между безумием и нормальностью, иллюстрирующий главную идею автора, высказанную им во введении: «Пока что сумасшедшие составляют меньшинство, удерживаемое нормальными за замками и засовами. Но у нас есть все основания полагать, что однажды, если безумие будет и дальше так возрастать, дураки составят большинство, которое не замедлит предосторожности ради запереть здоровых.» То что рассказчик в конце тома неожиданно для самого себя оказывается упрятанным в сумасшедшем доме без возможности известить друзей на родине, хороший пример чёрного юмора швейцарца.
Обе комедии «La maitresse» и «The balance» отчётливо ориентруются на творчество Файэрбенка. Сходство между «The balance», лучшей из двух пьес, и большей частью в диалогах написанном романе Файербэнка «Inclinations» нельзя не увидеть, равно как и факт, что Сандос вступил здесь на чужую ему территорию. Книги путешествий по Мексике («Plaisiris du Mexique») и по Бразилии, написанные в занятном тоне непринуждённой беседы, относятся к втростепенным работам Сандоса.
Книгой «Швейцарские рассказы», впечатляюще проиллюстрированной Фабиусом фон Гугелем и содержащией рассказы более ранней даты создания, прозаик Сандос прощается со своими читателями. Ещё раз под его пером реальность превращается в искромётное изобилие загадок, печаль и красота, тайна и ужас жизни заклинаются с мягкой настойчивостью, и ещё раз кажется, как мелькнула между строчками, своей безупречной элегантностью всё снова и снова чарующих читателя, иронично-разочарованная улыбка Мориса Сандоса, умершего 2 июня в Лозанне по собственной воле.