Фотина МОРОЗОВА

УБИЙЦА ДАНТЕСА

   Первоначально они решили избрать для путешествия через пустыню верблюдов, но Гайде отказалась - она не переносит тряскую езду и вонь верблюжьей шерсти: "Лучше отрастим крылья и полетим", - сказала она. Разумеется, это не могло не возмутить погонщиков: те, кто отращивают крылья, наносят урон их ремеслу! Что, если этим способом захотят пользоваться все и никто не захочет брать верблюдов? Так получилось, что, хотя идея принадлежала Гайде, вся вина пала на него, поэтому ему связали руки и бросили на твёрдый обжигающий песок, и гонят над ним караван, и каждый верблюд останавливается и мочится ему на лицо, и его рот полон верблюжьей мочи, которую он не в состоянии даже выплюнуть…
   И в то же время - какая дверь в пустыне? - он слышит разговор за дверью:
   - Доктор Холидей, когда можно будет развязать его?
   - Пожалуй, хоть сейчас: он слишком слаб, чтобы нанести себе или другим серьёзный вред. Но когда наш больной окончательно придёт в себя, предупредите его, дитя мое: с пагубным пристрастием к гашишу надлежит расстаться, иначе оно сведет его в могилу меньше чем в два года. Удивительно: человеку всего сорок пять, а внутренние органы дряхлы, изношены! Учитывая состояние печени, я бы рекомендовал ему находиться не в этом губительном для европейца климате, а в Париже или в Лондоне, под наблюдением специалистов, более искусных, чем я.
   - Он не примет совета: даже этот скромный город для него чересчур цивилизован.
   - Но что же он намерен предпринять?
   - Я уверена, как только он встанет на ноги, то продолжит наше путешествие вглубь Африки.
   - Немыслимо! Он желает погубить себя?
   - Он желает испытать себя. Точь-в-точь как лорд Байрон: тот постоянно воображал себя падшим ангелом, преодолевающим границы скудного естества, но как только поднимался слишком высоко на своих ангельских крыльях, тотчас падал и потом вынужден был подолгу страдать от переломов.
   - Дитя мое, разве вы, такая молодая, знали лорда Байрона?
   - Он гостил у моего отца, Али-Тебелин-паши.
   - Это он так превосходно обучил вас английскому языку?
   - Нет, не Байрон, а тот, кто лежит связанный в соседней комнате. Ему я обязана всем, что я знаю, всем, что я имею, всем, что я есть. Отдавая мне все это, он ничего не лишился: ведь я полностью принадлежу ему.
   - Такие слова нечасто слышишь от жен в наши дни.
   - Но ведь я, несмотря на мой правильный английский выговор, всего лишь восточная женщина, чье назначение - служить своему господину.
   Доктор Холидей, скорее всего, удалился, потому что во время следующего прояснения сознания он обнаружил рядом с собой Гайде, которая развязывала ему одеревеневшие руки, и негромко извинялась за то, что из-за приступа буйного бреда его пришлось связать - извинялась не словами, а интонацией покорной просьбы:
   - Любимый, ты хочешь пить? Дать тебе воды?
   - Тебе не за что извиняться, Гайде: ведь это всё болезнь, это не я…
   Во рту по-прежнему омерзительно царствовал вкус верблюжьей мочи, но теперь он уже был в состоянии отделить верблюдов и песок от этой комнаты с глиняным полом, прикрытым тощими плотными коврами с местным чёрно-коричневым узором, неряшливо зашторенными окнами и прохладным, содержащим все реки мира кувшином, из которого в почти плоскую глиняную чашку лилась вода, от рук Гайде, которая подносит ему свое жреческое возлияние. Неровность ногтя на ее безукоризненном указательном пальце - неужели детская привычка грызть ногти вернулась к ней?
   И, тем не менее, хотелось бы знать: как соотносятся переломанные крылья Байрона, о которых упоминала Гайде, и крылья, на которых они собирались пересечь пустыню? А может статься, то и другое - епархия бреда?

   И призвал Белого Араба Зеленый царь, и сказал ему: "Вот твои враги, мой верный слуга, бери их, режь, жги и колесуй, и я предаю их в твои руки связанными и на ковре крови, ибо они причинили тебе много зла, и претерпел ты от них, потому сделай с ними, что дозволено". И взял Белый Араб своих связанных врагов и вдоволь делал с ними то, что было ему дозволено, а завершив свою месть, пришёл снова к Зеленому царю и преклонился перед ним и спросил: "О великий, за то, что я сделал с этими проклятыми, не ожидает ли и меня возмездие?" И ответил ему Зеленый царь: "От меня не жди возмездия, ибо я предал их в твои руки; но не самый высокий я владыка, и есть владыка повыше меня, наказывающий и тех, кто наказывает. Потому советую тебе, о мой слуга: беги и скройся в земли, заселенные дикими, ибо я боюсь для тебя гнева этого высочайшего владыки…"

   Негры и бедуины знали его как Белого Араба, но для европейцев, временно обосновавшихся в этом глиняном, песчаном и приземистом городе, требовалось избрать менее экстравагантное наименование, и они с Гайде стали господином и госпожой Морвен. Основную часть пришлого населения составляли члены английской миссии; была еще чета испанцев, из дома которых постоянно неслись вопли ругани и грохот битья посуды, но на людях они миловались, точно голубки; семеро крупных ражих голландцев, пожилой серенький немец и, неведомо какими ветрами сюда занесенный, ученый-венгр, изображавший из себя дервиша. Впрочем, многие ли из пришлых здешних обитателей изображали из себя тех, кем являлись? Французов не было, и Белый Араб - оставим за ним это имя - счёл это добрым предзнаменованием.
   Чтобы оценить название сказок "Тысяча и одна ночь", необходимо вытерпеть в климате, где они создавались, хотя бы сутки: ночь здесь - главное время, пригодное для бодрствования, развлечений, принятия еды и питья и в целом для жизни. Остывают раскаленные стены, на песке проступает роса, кожа смягчается. Европейцы собираются в доме английской миссии - самом крупном и самом европейском из здешних помещений.
   Тем же вечером, еще пряча следы от верёвок под арабским нарядом, наиболее приемлемым в здешних условиях платьем, он беседовал с доктором Холидеем, таким худым, взбалмошным и добродушным, словно ему было угодно пародировать представление о типичном враче. Гайде о чём-то журчала с испанкой, трудясь над вышиванием; его неизменно умиляло это занятие, эти округлые ручки, благодаря которым игла погружалась в ткань, и узор, который в итоге составляли цветные нитки, был совершенно не важен…
   - Доктор, вы не правы в отношении гашиша: он не затемняет, напротив, обостряет чувства. По моему мнению, он высвобождает скрытую часть души, ведающую то, что недоступно сознанию.
   - И все-то вы, атеисты, таковы: дробите душу на части, приписываете качества, совершенно ей несвойственные… Слоновья доза материализма - вот что я прописал бы вам всем. То, что я от вас услышал, равносильно утверждению, будто самый быстрый гонец - это паралитик.
   - Я могу доказать вам! Когда я лежал связанный, у меня, конечно, было помрачено сознание, но при этом я отчетливо помню и все подробности своего бреда, и то, о чем вы говорили с моей женой за дверью.
   - Не может быть, я говорил чрезвычайно тихо.
   - И тем не менее. Вы предупреждали, что надлежит расстаться с пагубным пристрастием к гашишу, иначе оно сведет меня в могилу меньше чем в два года, потому что, хотя мне всего сорок пять, внутренние органы у меня, точно у дряхлого старика, и если я не сломлю себе шею, мою печень неминуемо прикончит климат. Это ваши слова?
   Доктор сконфузился, а рядом сидящие рассмеялись:
   - Наш милый доктор Холидей не способен разговаривать тихо и никогда не церемонится в выражениях! Полно, доктор, чем же тут смущаться? При всём при том, вы самый деликатный врач на свете.
   Что-то завозилось под распахнутым окном; померещилось - белое животное, но оказалось, это человек, одетый как местные жители. "Что вы там делаете, идите к нам!" - закричали ему, но он только махнул посохом в знак приветствия и удалился - тьма не позволяла уточнить, в каком именно направлении.
   - Это араб? - спросил и получил в ответ:
   - Такой же араб, как и вы. Он рядится под араба и велит называть себя Абу-ль-Хосейн, но в действительности... Француз? Возможно, француз из Тулузы или Марселя. Лучше всего, во всяком случае, он говорит по-французски.
   Белого Араба задело, что в столь захолустном месте нашелся еще один европеец, cоздающий себе неевропейский образ ношением арабского костюма. Конечно, смешно было бы ему состязаться невесть с кем… при случае стоит разузнать, с кем именно… однако досадно! Два белых араба - собственно он и некий господин Абу-ль-Хосейн.
   - Абу-ль-Хосейн? Лисица?? Почему?
   - Бог его знает! Должно быть, чтобы его не вздумали сравнить с каким-нибудь другим зверем - к примеру, с обезьяной, на которую он, между нами, чрезвычайно похож. Что за дело! Он уверяет, что недолго пробудет в нашем городе.
   - Так же, как и я, - сказал Белый Араб и ошибся.

   Лихорадка ушла, но оставила по себе заместительницу - боль в печени, дающую о себе знать после полудня, точно, как часы. С этим он мог еще и сосуществовать, и даже тронуться в путь, если бы не Гайде, которая так мило беспокоилась о его здоровье и, надо думать, не только о нем. Девочка ни за что бы не высказала вслух, что ее страшит однообразие пустыни, не привлекают нравы диких племен - зато в этом городе она, такая нелюдимая, случайно нашла интересных собеседников, которых немало среди людей, сорванных с родного места, ей надарили книг, и хотя он заказал бы ей точно такие же, но книга, полученная из рук энтузиаста, уже прочитавшего ее, приобретает дополнительную ценность… Но даже если все эти отговорки несерьезны, она желает задержаться - этого достаточно.
   Бедняжка Гайде! Зачем уточнять, что каждое европейское лицо для Белого Араба - новое пыточное орудие. Заржавленное, окровавленное, раскаленное. Он сразу начинает гадать, не встречал ли этого человека раньше, и не причинил ли ему случайно зла, или, точнее, не из тех ли он, кому Белый Араб причинил зло, когда еще не превратился окончательно в Белого Араба…
   Но что из того! День, другой, неделя роли не играют. Ведь они свободны. Свободны оставаться и свободны пребывать в движении.
   Гайде всех очаровала, разузнавая рецепты, пригодные для лечения болезней печени, а Белый Араб стал завсегдатаем вечерних сборищ. В одно из таких посещений он наконец встретил Абу-ль-Хосейна. Первый взгляд на него заставлял поверить, что англичане ошиблись и он воистину уроженец здешних мест - черты лица выдавали присутствие негритянской крови; но светлые, хотя и курчавые, волосы и голубые глаза опровергали видимое сходство. Хотя, как знать! Африку населяет множество удивительных народов, демонстрирующих смешение рас…
   Манера поведения Абу-ль-Хосейна была обвораживающе-бесцеремонна. Не давая никому времени на то, чтобы опомниться, возразить, возмутиться, он налетал с напором речей:
   - А, мистер Морвен! Счастлив с вами познакомиться. Мне уши прожужжали о ваших экспериментах с гашишем. Признайтесь: благодаря ему человек действительно имеет возможность видеть то, чего нет на самом деле?
   - Я полагаю, - с улыбкой ответил Белый Араб, - он, напротив, позволяет лучше видеть то, что есть на самом деле.
   - Представьте, я так и думал. Рад получить подтверждение от знатока. Вникните, способен ли человек видеть хоть что-нибудь, чего нет на самом деле? Ведь он не Всевышний, Кто способен творить любую небывалую вещь по Своему ничем не ограниченному желанию. Человек - раб материальных условностей этого мира, и все потуги его так называемого воображения сводятся к формам уже существующего - существовавшего до него. Я не прав?
   - Правы - в отношении пределов как естества человеческого, так и естества галлюцинаций. Но милейший доктор Холидей возразил бы, что речь идет не о том, способен ли человек представить себе под воздействием гашиша формы и предметы, которые каким бы то ни было образом не соприкасались бы с земной реальностью, а о том, насколько реально по отношению к окружающей действительности в сию минуту то, что видит, слышит и осязает едок гашиша.
   - На это я отвечу: мы имеем весьма слабое понятие о том, что же на самом деле заслуживает название реальности. Наши органы чувств постоянно нас обманывают, на чем настаивают физики. С гашишем или без гашиша - всё кругом обман. Или - все кругом истина.
   - Браво! - Белый Араб протянул руку к пышному и безвкусному канделябру из числа тех, которыми, очевидно, весьма гордился интендант миссии. - Почем мне знать, что этот канделябр - не галлюцинация?
   - О, этот канделябр настолько безобразен, что просто обязан оказаться галлюцинацией!
   Впервые за этот вечер и за все время, что Белый Араб наблюдал за ним, Абу-ль-Хосейн рассмеялся. Если подвижные черты лица временами действительно напоминали обезьяньи, однако смех скрадывал случайное впечатление: животным также не чужд смех, но смех животного и смех человека - вот что делает их разительно несхожими.
   Протягивая руку в направлении канделябра, Белый Араб, очевидно, обжегся - иначе откуда бы взялась эта яркая вспышка, осязательная до зрительности? Молния приковала его к тому месту, где он находился, и, неизвестно сколько пребывал он в этом состоянии, непохожем на прежние и в то же время чем-то привычном, однако, открыв глаза, которые, собственно говоря, и не закрывались, обнаружил, что протекло, должно быть, немало утерянного времени, поскольку позиции присутствующих изменились. Он с несомненностью помнит, что доктор Холидей с интересом прислушивался к их с Абу-ль-Хосейном беседе, несколько голландцев и немец играли в карты, а испанка и его Гайде прилежно рукодельничали, как это у них повелось; теперь немец откланивался, доктор Холидей терпеливо выслушивал отчёт венгра о сходстве между свадебными обрядами бурят и коптов, испанка исчезла, а Гайде беседовала с Абу-ль-Хосейном.
   Белый Араб весь обратился в слух - или это неиспользованные возможности слуха обратились к нему?
   - Боже мой, как я устала! Верблюды, грязь, бедуины… Я с детства привыкла к Востоку и хотя бы поэтому не нахожу в нем ничего достойного умиления. Вот и вы не избежали всеобщей эпидемии, надев местный костюм!
   - Он наиболее удобен среди песков.
   - Это не оправдание - для такого человека, как вы. Вы впервые за долгое время вернули мне вкус остроумной беседы - при чем тут мнимое удобство? Европеец должен оставаться европейцем всегда.
   - Прикажите - и я тотчас расстанусь с местным костюмом.
   - Но смею ли я вам приказывать?
   - Не сомневайтесь, смеете.
   - Тогда… но я не хочу отягощать вас… всего на один день, ради меня, смените его на одежду цивилизованного человека.
   Что она такое говорит? Или это не она говорит - это он слышит?
   - На голове и на глазах!* Но объясните, если вы терпеть не можете красоты Востока и Юга, зачем ваш муж таскает вас по здешним местам?

*Формула повиновения в арабских сказках.

   - Мой муж свято убежден, будто мне должно нравиться то же самое, что и ему. Как же - ведь он считает меня своим созданием.
   - Самонадеянный тиран!
   - Вот именно. Он воображает себя современным Прометеем… Вы знакомы с романом Мэри Шелли? Только вчера я перечитывала его.
   - Да, я читал Шелли. Но, помнится, Франкенштейн создал чудовище?
   - Он был уверен, что его чистое, невинное создание чудовищно - и оно стало чудовищем. Напротив, мой муж уверен, что он создал совершенство - а для меня его способ совершенства настолько невыносим, что я скорее стану чудовищем, чтобы насолить ему!
   - О, такое очаровательное чудовище не могло даже привидеться Франкенштейну!
   Неужели они поцеловались? Нет, не губами, но глазами… жестами, намеками… Как он в состоянии это переносить? Но что он в состоянии поделать? Неужели все, кроме него, слепы? Широкими шагами он направился к ним, но общество уже расходилось, и то, что он взял за руку свою жену - пусть слишком крепко и поспешно - вписывалось в порядок вещей.
   Не наболтавшаяся вдоволь иноземная публика шумно расходилась - попарно, по трое, кружками и группами; ни одна из групп не обращала внимания на другую. Абу-ль-Хосейн то проваливался в тени от домов и заборов, то выныривал, словно литой от лунного света. Весь в поту, песке и в ярости, Белый Араб остановил его, схватив за плечо.
   - Мистер Морвен, что с вами?
   - Я не отпущу вас, пока вы не объяснитесь!
   - Уберите руки, сударь! К больным надлежит относиться снисходительно, но для всего есть границы.
   - Вот именно - для всего! Что вы себе позволяете?
   - Не понимаю вас.
   - Разговор с моей женой…
   - По-прежнему не понимаю вас. Мы перемолвились, быть может, двумя словами, и то о погоде.
   - Лжете, вы говорили о "Франкенштейне"!
   - Среди моих знакомых нет человека с таким именем.
   - Это название романа, английского романа!
   - Я не читаю по-английски.
   - Роман переведен на французский.
   - Это не разговор. Кажется, вы переутомились; разница между дневной и ночной температурой действует на всех нас не лучшим образом. Ступайте домой и примите, что прописал вам доктор Холидей.
   Он действительно побежал домой - жена с трудом поспевала за ним, - однако не затем, чтобы принимать лекарство: первым делом он переворошил стопку книг, которыми услаждала Гайде свои уже не девичьи досуги. Здесь замечались Мэтьюрин, Рэдклиф… ага, вот оно: Шелли! Алчно пролистал… Это был сборник стихотворений Перси Биши Шелли.
   Гайде смотрела на него заботливо и обеспокоенно:
   - Что с тобой - что ты ищешь?
   - Ты читала роман "Франкенштейн"?
   - Читала, ещё в Париже… А что ты хотел бы узнать касательно этого романа?
   В самом деле, что? Трясущимися руками он складывал книги наново, стараясь придать стопке аккуратный вид, что крайне плохо ему удавалось. Горела огнем вся правая половина живота.
   - Господин мой, ляг и усни. Тебе станет легче.

   Сон не принес облегчения, по крайней мере, того, на которое он рассчитывал. Во сне возникла бесконечная снеговая равнина, несколько прочерненная бьющим из-под снега ручьем, и такое же белое небо; в нестерпимом обилии белизны было что-то ненатуральное, декоративное. Его правую руку оттягивало оружие, и он искал того, кого не хотел, но должен был лишить жизни. Самый же тягостный компонент видения заключался в том, что во сне Белый Араб сознавал, что спит, а по пробуждении не был уверен, что проснулся - тяжко, далеко за полдень - и даже некоторое время затруднялся решить, какая из двух разновидностей белизны принадлежит реальности: белизна снега или белизна песка?
   Все вздор, несомненно влияние всё того же "Франкенштейна": в конце романа путь приводит героя в полярные льды, где он должен уничтожить свое ужасное создание. Погибнут оба - естественно, чтобы ублажить читательский кровожадный инстинкт… Слуга доложил, что пришел доктор Холидей, и пришлось волей-неволей выслушивать его заботливые глупости.
   - Дорогой доктор, почему вы вдруг обеспокоились состоянием моего здоровья? Помнится, мы не назначали встречи на этот день.
   - Лишний осмотр никогда еще не вредил пациенту.
   - Вы слишком правдивы, доктор, ваши глаза не умеют лгать. Вас направил ко мне один общий знакомый? Не сказал ли он вам, что у меня опять начинается бред?
   - Бред? Что вы… Но в вашем состоянии… в состоянии вашей печени…
   - Оставьте, доктор. Но признаюсь, у меня действительно случилось что-то вроде бреда. Мне показалось… всего лишь показалось, вы понимаете… на долю минуты… что миссис Морвен вчера вела себя чуть более легкомысленно, чем обыкновенно.
   От смеха докторские очки сползли на кончик носа, и только глубокие складки у рта не дали им свалиться на пол.
   - Ваша жена? Легкомысленна! Я поверил бы в то, что вам явились полчища зеленых ифритов, но легкомысленная миссис Морвен - действительно, невозможно себе представить! Бедняжка чересчур серьезна. Внушите ей, наконец, что восемнадцать лет - это не восемьдесят! Может быть, она постоянно подражает зрелым женщинам оттого, что слишком любит вас и желает сравняться с вами даже по возрасту?
   Вчера, пожалуй, Белый Араб вёл себя не слишком разумно. Поверить галлюцинации, пусть даже правдоподобной - что может быть опрометчивее! Решено: галлюцинации - долой. С таким настроением он вышел из дома, и сияющая белизна снова ударила в голову - снег? солнце? сон? Человек, двигавшийся навстречу ему и при этом не обращавший на него ни малейшего внимания, был Абу-ль-Хосейн - сменивший арабское платье на сюртук и панталоны и даже, вопреки логике южного послеполудня, прикрывший крутые кудри цилиндром.
   - А, это вы, мистер Морвен! - приподнял он свой ужасный головной убор, как только поравнялся с Белым Арабом. - Надеюсь, вы чувствуете себя лучше. А я, как видите, оевропеился. Правда, на один день - завтра все вернется на круги своя.
   - Не сомневаюсь, - процедил Белый Араб.

   Как он пережил этот случай, он сам не знает. Зато он твердо знает, зачем пережил его: чтобы встретить следующий случай того же ряда - таким же безоружным и с открытой грудью. Ибо подготовиться ни к чему подобному невозможно.
   Потянуло ветром, и прежде, чем очнуться, он натянул на себя одеяло, не сразу понял, что не спасешься от ветра под одеялом, когда открыта дверь. Кто открыл ее? Слуги спят, ночь едва ли во второй трети… Гайде лежит под таким же плотным войлочным, как и он, одеялом - но почему у Гайде так изменились волосы: жесткие, кудлатые, будто необработанная пакля? Отбрасывает одеяло - так и есть! Вместе Гайде ему подсунули деревянную куклу, и прескверно сделанную притом! А настоящую Гайде украли, увели… И, не будя никого, он отправился на поиски - ведь если поднять всех на ноги, не придется ли пожалеть впоследствии? Личные дела, личные дела, личные дела - те, которые не касаются никого, кроме меня. Белый Араб думал, что есть на свете еще единственный человек, которого они касаются - что ж, значит, он ошибся. Он один - как и был, один.
   Поначалу казалось, что он один, прикрытый пересечением тени дома и дерева, но сейчас же его совиные, кошачьи, ночные глаза отыскали Гайде, приникшую к забору в позе, которая повторяла изгиб дерева. Приникнув губами к забору, с ней кто-то говорил - ведь твердые тела лучше всего проводят звук. Подойти? Заметит. Зачем, ему слышно и отсюда:
   - Красотка, где твой муж?
   - Он исчез из мира. Он исчезает из мира на более долгий срок, чем в нем присутствует.
   - Ты кукла, но ты мне нравишься. Я хочу вынуть твои шарниры, разломать твои косточки, чтобы показать твоему мужу, что у тебя внутри.
   - Он не увидит. Он видит всеми органами чувств, за исключением глаз…
   Надо ли уточнять, что измененный, уплотненный голос принадлежал Абу-ль-Хосейну?
   Белый Араб не обнародовал своего присутствия. Взамен того он тихо вернулся в дом и лег в постель, пытаясь уверить себя, что если он сейчас заснет, то ему удастся выдать происшедшее за сон.
   Безобразное пробуждение. Безобразная сцена. Ударил Гайде: удар получился твердый, сухой, будто стукнул кулаком по деревяшке. Но кровь из разбитой губы заструилась по-настоящему. Гайде приложила руку к подбородку, пачкая пальцы красной липкой гущиной, и весело сказала:
   - Ты угадал, мой повелитель! У меня кружилась голова от избытка крови, а теперь все прошло. Благодарю тебя.

   Что же на самом деле случилось? Ничего, за исключением той мелочи, что француз, рисующий из себя негра, а то и араба, животное, скрытое под лисьим именем, объявилось в нужное время и в нужном месте; Абу-ль-Хосейн заодно с этим городом, который способен высосать костный мозг одним дуновением послеполуденного ветра или перекошенной луной в виде нечищенного серебряного светильника.
   Но почему Абу-ль-Хосейн ведёт себя таким замысловатым образом? Ему нужна Гайде? Ни минуты нельзя поверить! Так не обращаются ни с женщиной, которую любят, ни с той, кого стремятся соблазнить. Абу-ль-Хосейн за что-то невзлюбил человека, с которым завел разговор об одурманивающих средствах? Версия еще более экзотическая. Наиболее убедительным представляется, что этот человек - из тех, кому он причинил зло в прошлом периоде своей жизни, и кто теперь имеет право мстить ему. Это справедливо, и Белый Араб признаёт благородной идею мести. Но не ее способ.
   Притом же, Гайде… Есть в этом что-то противное, с чем нельзя жить. Двуличие, двуликость… Одно лицо обращено к нему, другое - во тьму, красавица и чудовище, она ли это? Или шутки гашиша? Но он не прикасается к гашишу даже для облегчения болей в печени, которые, кстати, благодаря стараниям доктора Холидея сошли на нет. Что ему из того, когда другая, худшая болезнь внедряется в закоулки внутренностей?
   Не в этот мешок, набитый органами, который именуется телом, а в закоулки пасмурного неисхоженного города, который почему-то - возможно, по недомыслию, - принято именовать душой. Его жители выглядят здоровыми, но все они заражены. Настанет день - и моровая язва блеснет во всей красе, и не найдется того, кто в силах был бы противостоять ей.
   Но кто же такой этот странный европеец, похожий на уроженца Туниса… или Эфиопии? Чье имя выплывет из глубин памяти, когда тот наконец сбросит ни к чему не обязывающую маску Абу-ль-Хосейна? Как будто бы он видел его прежде, как будто бы его имя даже крутится на языке… не причуды ли это памяти?

   Ему снова приснилась снежная равнина, и во сне сохранялось отчетливое знание обо всем, что было раньше, молчание распространялось лишь на один пункт: каким джинном он перенесся сюда из глиняного города? Дымящееся оружие брошено в снег, но вместо великана, сложенного из частей мертвых тел, он, как оказалось, подстрелил лису - зверька с удивительным серебристым толстым мехом и остывающими светлыми глазами на узкой миловидной собачьей мордочке. Расползающееся вокруг живота и задних лап багровое пятно с примесью желтоватых пленочных разорванных кишок - во имя чего он это сделал, кому и зачем понадобилась эта кровь? Только в холодных странах украшаются мехами, в Африке они ни к чему. Зрелище отталкивающее, но он не отрывал взгляда от пушистого тельца, потому что стоило ему отвернуться, мертвая лиса судорожно изгибалась, тянулась зализать подпорченный живот, и эти попытки были отвратительнее откровенного последнего омертвения.

   Белый Араб не мог списать на галлюцинацию то, что вокруг него, Гайде и Абу-ль-Хосейна накопилось поле какого-то напряженного любопытства и, в то же время, неясного ожидания. Куда бы они ни двинулись, вместе или порознь, за ними стелился хвост въедливого шепотка, внезапно замиравшего в пределах слышимости. Если того, что он видел и слышал, на самом деле не было, приходилось признать, что содержание его галлюцинаций каким-то образом передалось всем, а в последнее с трудом верится. Допустим, его разум нездоров, и это объясняет часть внимательности по отношению к нему самому и Гайде; при чем же здесь Абу-ль-Хосейн? Когда они вместе, все втроем, это вызывает усмешки; когда их встречают порознь, перемигиваются. Белый Араб стремился не сталкиваться с тем, кого судьба, молва или гашиш записали ему в соперники, но вышло того хуже: стоило доктору Холидею задать вопрос "Куда вы подевали Абу-ль-Хосейна?" - на него зашикали, придав невинным словам некий тайный, но всем понятный смысл.
   Гайде не видела в этом ничего особенного. Гайде оставалось милой, прекрасной и услужливой. Единственное ее огорчение заключалось в том, что Белый Араб в последние дни совершенно не прикасался к ней, но мог ли он? Иногда желание в нем поднималось, но опасение почувствовать под рукой паклю или не зачищенный плотником сучок пересиливало.
   Бежать? Поздно. Если совсем недавно он был на волосок от того, чтобы сделать город одним из мимолетных пунктов своего путешествия, то нет, теперь-то уж он не уедет! Если не уедет Абу-ль-Хосейн. Один из них потянется за другим, это неизбежно. Чем бы ни были они связаны в прошлом, теперь эта связь укрепилась. Он не уедет, оставив позади эту гниль, которая с каждым прикосновением будет разрастаться; то, что гнило, надлежит отсечь.

   То, что произошло, произошло случайно, как все неудачные развязки на свете. Они с Гайде отправились на базар; им навязался Шандор Ференчи, который, в свободное от ученых штудий время, обретал дервишские ухватки; побродили, продираясь сквозь тесные ряды, но базар показался мрачен, как истинный венецианский карнавал, а торговцы двигались настолько медленно, что в их движениях брезжило нечто подводное. Гайде, напротив, радовалась тому, что вытащила мужа в то место, которое, по ее мнению, могло его развлечь, накупила всяческих мелочей, часть которых пришлось передоверить слуге Шандора. Он собирался просить ее уйти, для чего терпеливо дожидался удобного момента - в конце концов, она не ангел, но и он не Франкенштейн - когда момент остался позади, и позади остались Гайде и Шандор. Навстречу двигался Абу-ль-Хосейн - скаля прекрасные зубы, складывая ладони в восточном приветствии, несмотря на то, что снова был одет по-европейски. Ни отступить, ни сделать вид, что они друг друга не заметили, было уже нельзя.
   - А у вас во дворе растет изрядное дерево, мистер Морвен, - проговорил Абу-ль-Хосейн. - Перед тем, как уехать, закажите скульптору-иранцу вырезать из него статую вашей жены. Правда, боюсь, вместо волос он прилепит паклю, но таков уж местный вкус. А кстати, вам случалось бывать в Марселе? Милый городок, как по-вашему?
   К великому прискорбию, арабы не носят перчаток; об этом сожалел Белый Араб, осматриваясь в поисках того, что могло бы заменить эту деталь. Абу-ль-Хосейн оказался расторопнее - быстро сдернул перчатку со своей маленькой юркой руки, и скорее подал, чем швырнул ее - но подал так, что сомневаться в его намерениях не приходилось.
   - Вот! Ее вы ищете?
   Шандор подпрыгнул, выкинув па какого-то неведомого танца - не то африканского, не то венгерского:
   - Будете драться? Отлично. Есть чем развеять скуку. Предлагаю себя в секунданты.

   Доктор Холидей был единственным из местного общества, кто не подзуживал Белого Араба - может быть, потому, что ещё пытался примирить соперников. Его сожаление вызывало и нечто другое:
   - Помилуйте, сколько усилий я приложил, чтобы восстановить функции вашей печени - и вот, извольте, она должна прекратить очищать кровь по не зависящим от меня, случайным причинам.
   В самом деле, было глупо лечить печень перед смертью. Впрочем, Белый Араб не в состоянии подыскать никаких резонов, согласно которым идти на смерть со здоровой печенью глупее, чем с больной. Умирают люди как со здоровым, так и с больным сердцем, умирают люди, у которых болит один только зуб, умирают люди, являющие собой пример физического совершенства - нужно быть закоренелым медиком, чтобы увидеть в этом хоть какой-то намек на трагедию.
   - По крайней мере, доктор, если для меня все кончится неблагополучно, вы должны быть довольны, что облегчили мои последние дни. Не жалейте обо мне: я прожил не слишком хорошую жизнь и совершил поступки, которые кое-кто расценил бы как преступления - подсудные если не человеческому, то божескому суду.
   - Голубчик мой, а кто не совершал таких преступлений? Скажу вам больше: те поступки, которые тяготят вашу совесть, могут быть невинны по сравнению с теми, о которых вы даже не догадываетесь, но которые тем вернее потянут вас ко дну. Они кажутся вам оплошностью, случайностью или же вы совсем не заметили их, при том, что именно в них вам никогда не оправдаться.
   - Своеобразный же вы христианин, доктор Холидей.
   - Я просто наблюдательный человек. И повторяю снова и снова, заклинаю вас неизвестными вам преступлениями: помиритесь с ним.
   - Никогда!
   - Ну, хотя бы встретьтесь с ним.
   - Поздно. Все переговоры - только через секундантов.
   - Пока не пришла смерть, ничто не поздно.
   Нет - поздно! Слишком поздно утешать Гайде, которая после многочасовых рыданий и попыток оправдаться, которых он у нее совсем не просил, окаменела и только безмолвными поклонами умоляла пощадить её, себя, кого-нибудь еще… Он собирался напоследок сказать Гайде, что она не кукла и не создание безумного ученого, что он ее любит, но не стал из опасения оскорбить, а все другие слова в этой ситуации были бы неуместны, поэтому, выждав, пока она заснет, он пошел в ту часть города, где никогда не бывал - куда вообще не заглядывали европейцы. Если бы вор-араб пырнул его ножом в спину - насколько проще и определённее стало бы для него мироздание, озаренное отблеском последней минуты; но никто из воров квартала оказывать ему этой услуги не хотел. Сколько закоулков, настоящий лабиринт, скорее, лабиринты и лабиринты, вместе соединенные, стены глинобитные, слепленные из грязи земли, слишком многое на земле слеплено из грязи, но уж в этом он не виноват, хотя и он внес свою лепту…
   - Эдмон Дантес!
   Не обернуться было почти невозможно. Но и обернуться было невозможно, потому что эта обезьяна, этот демон назвал его настоящим именем - первоначальным, погребённым под археологическим слоем подделок.
   - Эдмон Дантес, беглый заключенный, сказочно разбогатевший по наводке своего сокамерника. Итак, ты предпочел бежать, хотя каземат предоставлял тебе больше возможностей для счастья, чем это твое теперешнее богатство. На что ты его употребил? На то, чтобы расправиться с теми людьми, по воле которых, доказал тебе сокамерник, ты попал в тюрьму? Да, формально они совершили это, но на самом деле послужили только орудием наказания, которое ты получил не безвинно. Право, когда ты не знал, за что попал в тюрьму, ты был ближе к истине, чем когда прояснил для себя случайную вину этих бедняг! Ты не знал, за что сидел в тюрьме, и ты не будешь знать, за что я убью тебя - если только ты меня не убьешь.
   - После того, что ты сказал, я больше не хочу убивать тебя.
   - Неужели? Я рассчитывал, что получится наоборот.
   - Я хочу опровергнуть тебя, а того, кого убил, уже невозможно опровергнуть.
   - Что же именно ты хотел бы опровергнуть? - голос Абу-ль-Хосейна стал снисходителен, будто он беседовал с ребенком, и Белый Араб, медленно бредя против течения его снисходительности, отозвался:
   - Я желаю отвечать за свои преступления и несовершенства; игнорирование их и приписывание взамен них поступков, которых я не совершал, оскорбляет мое знание самого себя. Кроме того, я желаю убить тебя за то, что ты позволил себе вольность в отношении моей жены; если я убью тебя за что-либо другое, чего я сам не знаю, в дуэли не будет ни малейшего смысла.
   - Но в дуэли вообще нет смысла, как нет его в мимолетных обстоятельствах жизни. Смерть, безусловно, имеет смысл - однако всегда не тот, который мы ей приписываем. А опровергнуть меня ты не сможешь, потому что мы оба слишком любим апеллировать к восточной философии. Если все существующее есть не более, чем сон некоего величайшего существа, тогда преступление, совершённое во сне, и преступление, совершённое наяву, - не одно ли и то же?
   Сияние случайно забытого на столе подноса бросило в глаза стылую белизну снегов. Что это, и стоило столько блуждать, чтобы наконец оказаться снова у себя дома? Гайде на своей половине, он один… Должен быть один. Этот гость - не в счет.
   - Понимаю, что бессмысленно задавать вопрос о твоем настоящем имени. Но скажи хотя бы: ты жив или умер?
   - Для тебя - жив, для себя - боюсь, уже нет. Полагаю, нам не остается больше ничего, кроме состязания в степени мертвости.
   - Скоро утро. А я совершенно излечился от пристрастия к гашишу…
   - Да, скоро утро. Разойдемся по местам, не стоит разочаровывать секундантов…

   Тридцатилетнюю женщину, греческая красота которой успела так иссохнуть, что многие сомневаются, была ли красота, иногда посещают сны арабских ночей. Ветер, и глиняное блюдо, на которое намело песка, и тяжелое вонючее покрывало, и тряская верблюжья поступь - и она просыпается, и остается с тем, что определено ей равномерной, бледной, но размеренной явью.
   Тридцатилетнюю женщину, когда-то сменившую паранджу на шляпу с вуалью, столь же строгую, сколь и бесформенную, точно наименование "вдова Морвен", иногда посещают старые знакомые, вызывающие посреди бесцветной яви призрак овеваемой пустынной лихорадкой английской миссии. Визиты не радуют ее, но и не волнуют. Она привыкла изъясняться в одних и тех же выражениях и при каждой встрече повторяет одно и то же:
   - Они дрались посреди пустыни. Перед тем, как взвести курки, мой покойный муж распорядился похоронить себя безо всякого надгробного камня, как это принято у мусульман. Кто бы мог ожидать? Все относились к их дуэли как к шутке. Только бедуины о чем-то догадывались, они сложили о его смерти трогательную песню, которую я переложила стихами - если желаете, я могу прочесть вам. В этой песне они нехорошо отзываются обо мне, но я привыкла. Я давно привыкла.
   И порой добавляет:
   - Как странно, впоследствии открылось, что Абу-ль-Хосейн не был французом. Я приняла бы его за настоящего араба, но он также не был и арабом. "Пушкин" - разве это арабское имя?

На главную страницу