ГОЛЕМ
Похвала буковинскому автобусу

Похвала буковинскому автобусу

Дженни больше не приходит!

В ту ночь, когда живая жизнь засветилась в прекрасной не-мёртвой сильней, чем лампочка в комнате без окон, она вскрикнула, словно босую ногу пропорола о ржавый гвоздь, и улетела. Мирча попытался схватить её, удержать – но не удалось! Сжалась до искры невидимого костра, ускользнула меж пальцами…

Он ждал её. Он её изождался! Две ночи подряд спал одетым. То и дело просыпался, ловя сквозь сомкнутые веки её свет. Но каждый раз это оказывалась луна. Луна вползала в окно своим ноздреватым блином, и вполовину не напоминающим красоту Дженниного лица.

На третью ночь действительность легонько поплыла от недосыпа. Звёзды на небе пошли перезваниваться льдистыми осколками. Что-то медвежеватое шелохнулось за стеной. Тень висящей на гвозде куртки зачернела безголовым, но вполне лояльным собеседником.

Спать Мирче расхотелось – порог бессонницы был пройден, рождая новые силы и открытия.

- Чего ещё ждать? – обратился он к собственной куртке. – Ясно как дважды два: она ушла и возвращаться не собирается. Я её обидел.

Куртка шевельнула правым рукавом.

- Ну да, понимаю. Нельзя, бестактно было говорить о жизни, которая у нас могла бы получиться… Да нет, что за чушь, конечно, можно! Ведь когда я об этом заговорил, Дженни и начала превращаться. Что-то забурлило, вскипая, выбрасываясь изнутри к поверхности, отверждаясь… Я же видел – она лишилась призрачности!

Куртка двинулась, словно собираясь уйти.

- Так ты считаешь, не надо ждать? Надо самому искать её?

Придя к определённому выводу, глупо было бы дальше погрязать в бессмысленных разговорах. Действовать надо! И, сорвав с гвоздя куртку, которая стала просто курткой и ничем иным, он вышел из дома. Ощупал карманы. Остановился. Вернулся за карманным фонариком. И снова двинулся к лесу.

И остановился. Потому что его слуха достиг – крик.

Мирча застыл с невключённым фонариком в руке. Он как будто бы только сейчас по-настоящему проснулся, потому что не проснуться не получилось бы. Так кричат перед смертью. Или когда прозошло нечто невероятное. Или когда возможное совмещается с невероятным, и человек испускает трепещущий крик, потому что на него надвигается смерть в невероятном обличии.

Мирча нажал на кнопку фонарика и ускорил шаги. Ночная экспедиция получала неожиданный смысл.

Но когда бледно-жёлтый луч споткнулся о первые деревья, шаги замедлились. Всё тело отяжелело. В голове вдруг оживились и выпустили коготки археологические сплетни о людях, пропавших без вести на здешних раскопках. О докторе наук, который эмигрировал, а потом сошёл с ума… Луч дрогнул. Застыв в нерешительности, с ознобом под курткой, Мирча взвешивал шансы на то, что в лесу завывают исчадия ночи, желая заманить к себе в лапы свеженькое мясцо. Шансы выглядели весомо. Весьма и весьма... Не повернуть ли назад? И тут лесные ветви колыхнулись, пропустив новый – нет, не крик: уже безнадёжный вздох. И трепыхалось в нём столько беззащитно-человеческого, что невозможно было не пойти на помощь. Да, невозможно. То есть, если не хочешь потом всю жизнь выглядеть в собственных глазах окончательным подлецом.

– Сейчас, иду! – отозвался Мирча как можно бодрей и подобрал с земли крепкую палку: оружие не оружие, а всё-таки защита. Опытный фехтовальщик, вооружённый таким вот подножным средством, способен отбиться от трёх-четырёх противников. Уповая на неутраченность спортивных навыков, Мирча сделал глубокий вдох. И врезался в гущу захрустевшего кустарника.

Пару минут спустя он пожалел, что вляпался во всю эту ночную кашу. Примерно через полчаса - готов был поверить, что не было никаких криков. Лес шелестел, непротоптан, нетронут и глух. Ни тебе внятной тропинки, ни мелких веток, обломленных движением человеческого тела. Ни стона, ни шевеления. Обезумевшие буки и вязы нагнетали ветер. Фонарик колыхался, как свеча.

Куда идти? И, главное, как возвращаться? Вот лопух! Надо было надеть наручные часы со вделанным в ремешок миниатюрным, но настоящим компасом. А без них как определишь направление в лесу? Что там говорилось в приключенческих детских книжках: кажется, мох покрывает стволы с северной стороны? Тьфу, да тут ни одного ствола обомшелого нет! Притормозив взглядом на стволах, Мирча отвлёкся от обязанности смотреть под ноги, за что немедленно поплатился. От удара о камень выпавший из руки фонарик прощально звякнул и перестал светить.

Зато, постанывая от боли в ушибленном колене и шаря вокруг в поисках бесполезного теперь осветительного средства, Мирча нащупал что-то тёплое, мокрое, плотное. Долгий стон сигнализировал, что поиски оказались не напрасны.

– Идти можете? – деловито спросил Мирча.

Под руками у него не застонало, а взвыло. И поползло прочь.

– Спокойно, я свой! Я человек! Не вампир!

Движение замедлилось.

– Не бойтесь. Я вам помогу. Встать можете? Пожалуйста, постарайтесь.

Некто пострадавший старался – трудно, грузно. За это время Мирча успел нашарить фонарик и убедиться, что фонарик светить отказывается.

– Хватайтесь за мою шею, – чуть бодрей, чем располагала ситуация, предложил Мирча. – Да не дуфы… не душите! Сзади! Цепляйтесь как следует.

– Я знахарь… не убивай… всего только знахарь! Не колдун…

– Знахарь, колдун – это сейчас неважно. Важно нам с вами отсюда выбраться.

Сунув фонарик, внутри которого что-то теперь перекатывалось, в задний карман штанов, Мирча двинулся наощупь в ту сторону, откуда, по его мнению, он пришёл. И тут уже завертелась такая обморочь, такое круговерчение, что захотелось усомниться: да просыпался ли он вообще? Может, проснётся, когда станет уж совсем невыносимо? Только тяжесть раненого знахаря (как сам себя назвал новый знакомый) не давала поверить в эту успокоительную версию. Во сне тяжесть неосязаема, формальна. Наяву она пригибает к земле, не давая ни на минутку о себе забыть.

Время то растягивалось, то сжималось. Время распалось на ряд элементарных действий: тащить знахаря на закорках, вести его, сваливать наземь, выгадывая минутку для отдыха, и снова тащить. Деревья играли в салочки, то смыкая стволы и ветви беспросветно, то подворачиваясь в таком месте, откуда их ничуть не ожидали, то ставя хитрые подножки корнями. Стараясь не обращать внимания на выходки расшалившихся в темноте буков, Мирча продвигался. Когда небо в разъёмах листвы посветлело, трудно стало отрицать, что он избрал неверное направление и всё это (какое? сколько?) время удалялся от археологической стоянки.

Самое разумное было бы – подождать до рассвета. Но – доживёт ли знахарь до рассвета? Карта местности в голове сигнализировала, что если двигаться по прямой, рано или поздно выберешься на шоссе. Фонарик, покалывавшийся осколками пластмассы и стекла, оказался бесполезен и забыт в сумеречном предрассветии.

Миновало примерно полчаса. Измученный ночными странствиями, Мирча еле плёлся. Сзади у него на плечах, в виде рюкзака, висел знахарь. Отдыхать некогда! Где-то внизу пролегает шоссе... обязательно должно быть... не испарилось же оно! Без дороги, роняя камни из-под ног, они спускались, и чем ниже, тем становилось теплее. Скрипели кузнечики, трава из чёрной преображалась в серую, потом в зелёную. И первый солнечный луч осиял долгожданное шоссе.

Только тут, на обочине, они позволили себе передышку, повалившись наземь, и Мирча оглядел ночного собрата по приключениям. Да-а-а, ничего себе! Из сплошной спёкшейся кровавой корки болезненно моргают глаза. На шее, над сонной артерией – а, вот как выглядит вампирья метка! – продолговатый синий желвак. Мирча буркнул: «Потерпите, я сейчас», - и выбежал, размахивая руками, на шоссе, где из-за поворота вынырнул ранний автобус. Набитый так, что, кажется, жёлтые бока его раздулись.

– Да что вас всех черти разбирают! – рявкнул шофёр, не открывая двери, через полуопущенное стекло. – За мной почти пустой идёт, жди следующего!

– Я не могу ждать, – оправдывался Мирча. – Человек ранен!

– Где?

– Какой человек?

– Люди добрые, человек вот-вот скончается!

Шофёр не был жестокосерден. Пассажиры тоже. Объединёнными усилиями знахаря втиснули в салон автобуса, и даже как-то сразу освободилось боковое кресло, предназначенное для кондуктора, который так рано никогда не встаёт. Словно из решета, посыпались охи, ахи, соболезнования, полезные советы. Уж на что-что, а на это мы всегда щедры, когда с нашим ближним несчастье!

– Йой, мне сейчас погано станет, – женщина, у которой в картонной коробке пищали цыплята, чуть не сомлела при виде крови.

– Слухай, Праскуха! – громко обратился к ней шофёр (судя по смешкам окружающих, её звали вовсе не Параскевой). А дальше выдал что-то такое залихватское, что Мирча пожалел, отчего он не филолог и лишён возможности опубликовать в специальном журнале эту новооткрытую залежь из сокровищницы народного богатства языка.

Утихомирив владелицу цыплят, шофёр протянул Мирче бинт из аптечки:

– На, перевяжи его.

– Да я не умею.

– Я тоже. Перевяжи, как придётся.

К делу обматывания пострадавшего бинтом подключились все, кто находился рядом, радуясь неожиданному развлечению. Получилось и диковато, и косовато, зато крепко и на совесть.

– Ну, всё? – уточнил шофёр. – Тогда едем!

Автобус ехал, неторопливо сползая по спускам и штурмуя подъёмы, оставляя по обочинам скалы, расчерченные луга и церкви с ухоженными крестами. И не минуя разбросанные в горах деревни… Весёлый у них вид, потому что много здесь домов, на окнах которых что-нибудь да выставлено: если нарядно одетая кукла – значит, в доме невеста; если деревянный или пластмассовый петушок – значит, жених. А если стоит букет, слегка подвядший, но в полной своей красе – значит, в доме ждёт судьбу вдовец или вдова, или просто немолодой человек, которому захотелось ещё в жизни счастья. А ещё букетами расписывают в Карпатах стены и двери. Есть даже те оригиналы, у которых поверх побелки нанесена синькой или красками целая картина: оленуха с оленятами или солнце с лучами. Живое солнце восходит над ними рано, раньше, чем в низинах, пробуждая к работе. Гремит ведро, снимаемое с крючка у колодца. Припорошённые зарёй, как древние изваяния, стоят на остановке те, кому срочно надо ехать, и не хотелось бы, может, да жизнь вынуждает.

Лохматые цепные псы басом обгавкивали механическое средство передвижения. Возле каждой деревни кого-то ещё подбирали – в тесноте, да не в обиде. Мирчу плотно зажали между Праскухой с цыплятами и каким-то здоровяком в нахлобученной чуть ли не до усов войлочной шляпе.

– Что с ним такое? Где его так отделали? – со всех сторон донимали вопросами.

– Мы гуляли в лесу, – Мирча предпочитал не вдаваться в подробности.

– Догулялись.

– В больницу его надо.

– Знамо, в больницу.

Слева промелькнули тяжёлые каменные буквы «СУЧАВА». На периферии пути остался музей, куда Мирча обязан был явиться к девяти часам утра. Шофёр домчал автобус со всем скопищем пассажиров до чугунной решётки, отмеченной вывеской с красным крестом. Там знахаря и Мирчу высадили, пожелали поправки здоровья и так же весело покатили дальше, к автовокзалу.

– Ой, горюшко, – при виде знахаря покачала головой бабушка, скучавшая в байковом халате и рваных тапках на босу ногу под табличкой «Родильное отделение». – Веди его, сынок, прямо в пятый корпус, в травму.

Корпуса здешней больницы напоминали бухарестский Музей села: все приземистые, все с народным колоритом. В пятый корпус, похожий на длинную двухэтажную избу, удалось проникнуть не сразу: у входа уверяли, что незачем в травму тащить всякое, и лучше бы обратиться в приёмпокой. «Какой приёмпокой, у меня умирающий!» - Мирча применил командный голос, как с экскурсантами… Подействовало! Ещё и указали, как в перевязочную пройти!

Перед белой дверью перевязочной, откуда тянуло суровым медикаментозным духом, как из операционной, знахарь попытался сказать, что ему гораздо лучше. Но сердобольные пассажиры забинтовали его так старательно, что он не мог открыть рот и только издавал тоненькие невразумительные звуки, принятые за мольбу о скорейшем оказании медицинской помощи. Так что Мирча решительно втолкнул его за дверь и вошёл вслед за ним.

В перевязочной распоряжался врач в зелёном халате и белой шапочке. Полненький, рыжий, коротко стриженный, очень солидный, очень молодой. Шустрая медсестра с тощей русой косичкой, стянутой розовым бантиком, то и дело обращалась к нему: «Доктор Мирон». Наверное, его и в самом деле так звали. А медсестру звали Ганя.

– Так, на стол его кладите, – командовал доктор Мирон, – так, хорошо, положили, стоп, стоп, отбой! Ганя, перекись. О, красотища! Это кто ж его так забинтовал?

– Я, – принял ответственность Мирча.

– С ума спятишь на этой Буковине. Вчера вот мальчика из села привезли, ступню о грабли пропорол, так они зачем-то грабли припёрли... Ганя, ещё перекись. Ещё. Да что ты мне даёшь по одному тампону, дай полную банку, в конце-то концов! Лучше посмотри: есть у нас противостолбнячная сыворотка? А вы выйдите, выйдите, – обратил он внимание на Мирчу. – Вас после позовут.

Мирча примостился возле перевязочной на узком кожаном топчане и, скорее всего, задремал, – потому что сквозь стены, выкрашенные голубой масляной краской, и шум тополей со двора для него продолжались скитания по зачарованному лесу. Дженни нигде не было, её и не могло здесь быть, ведь при ней вампиры никого не трогали... В какой-то миг просветления он схватился с топчана, осознав, что должен быть в музее ровно в девять. Круглые часы над коридорной аркой отмерили кривыми стрелками двадцать пять минут одиннадцатого. «Без пяти половина», – как любила выражаться староста группы Вероника, от которой он так и не дождался письма…

– Извините, от вас нельзя позвонить?

– А вам куда?

– В музей.

Обитатели Буковины редко чему-либо удивляются.

– Раз в музей, тогда конечно!

– Ну, в музей-то можно позвонить.

– Пустите, ему в музей позвонить нужно!

– Я в больнице, – растолковывал Мирча в телефонную трубку, – да нет, со мной всё в порядке, я после объясню...

А Ганя уже заливисто выкликала:

– Кто привёл больного? Пройдите в перевязочную!

Сидящий на перевязочном столе знахарь стараниями доктора Мирона и Гани обрёл человеческий облик. Его отмыли перекисью, прижгли йодом мелкие ссадины, наложили швы над переносицей и укололи против столбняка. Крови из знахарева тела, склонного к полноте, Изабелла высосала совсем чуть, и синеватая ранка от слюны её затворилась. С его комплекцией он мог выдержать и не такое. Но душевное потрясение было серьёзнее уязвлений телесных.

– Там в лесу вампиры, – нудно бубнил он, – я иду, а они за мной, а Дракула меня пощадил, за что хвала тебе, государь!

– Фамилия?

– У него нет фамилии. Его зовут Дракулой, а называют государем.

– Да нет, ваша фамилия.

Знахарь погрузился в раздумья. А, собственно, кто он такой?

– Так как всё-таки его зовут? И как он получил травму? – спросил Мирчу врач.

Ганя, заполнявшая какой-то документ, тоже вопросительно подняла глаза, сунув в рот конец деревянной ручки – изделия местного кустарного промысла. Даже знахарь вроде бы хотел услышать что-нибудь о самом себе.

Мирча впал в затруднение. Верят ли медики в вампиров?

– Да не знаю я его фамилии! Вчера вместе выпили, говорили о вампирах... Пошли в лес погулять, он упал...

– Ганя, запиши: бытовая травма. В скобках: упал в лесу. А что хоть пили-то?

– Самогон, – лихо соврал аспирант Кордеску, юноша из интеллигентной бухарестской семьи.

– Записать про самогон? – встряла Ганя.

– Не пиши, обойдёмся. А то ещё потребуют анализ крови на алкоголь. Это ж надо, Молдова, край виноградарства, – и самогон! До чего докатились... Так вспомнили вы свою фамилию?

Все дружно принялись наталкивать знахаря на мысль:

– Ну, скажи хоть имя! А, миленький! Ну как тебя мама в детстве звала?

– Тудором...

– Ну вот, видишь, как славно! А как в школе к доске вызывали?

– Дяк!

С воинственным кличем собственной фамилии знахарь сорвался со стола и, невзирая на протесты медиков, сунул свежеобработанную голову в раковину и открутил кран. От сотрясения воздуха радиоточка на стене очнулась и внятно предупредила: «А сейчас, уважаемые слушатели, по вашим многочисленным просьбам в исполнении самодеятельного хора Клужского уезда для вас прозвучит народная песня “Шёл Онисим из деревни”», – после чего снова впала в анабиоз. Единственным, кто заметил радиоточкин демарш, был Мирча: остальные самозабвенно толпились возле раковины.

Из-под струи холодной воды знахарь явился просветлённый и будничным голосом произнёс:

– Дяк Тудор Георге, пятьдесят третьего года рождения, пьянство до добра не доводит...

Хотя доктор Мирон упорно намекал на сотрясение мозга, знахарь от госпитализации отказался категорически. И они вдвоём с Мирчей вышли на вольный воздух – на остановку знаменитого автобуса, пропеть хвалу которому, собственно, здесь и предполагалось.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)