Месть и бегство

Долина меж двумя холмами напоминала миску, до краёв налитую горячей похлёбкой летней жары. Двое, чьих следов не оставалось на каменно-твёрдой земле, медленно двигались к видневшемуся вдалеке холму. На плече один из них тащил заострённый осиновый кол. Другой пристроил за широким кожаным поясом топор. Тот, кто с колом, был совсем молод, со светлыми слабыми усиками на загорелом круглом приветливом лице. Руки у него, однако, были большие, грубые, как у пожилого работника. Лицо другого, хмурое и неулыбчивое, казалось преждевременно постаревшим из-за неотступности тягостных мыслей.

– Дэнилэ, – прохрипел тот, который нёс кол, сбросив свою ношу на землю и растирая потный след поперёк плеча. – Погоди, передохнём. Не могу больше.

Час был обеденный. Заботливо развернув платок в сырых пятнах, оторвали каждый себе по куску мамалыги. Ели, плотно утвердив зады на расстеленных безрукавках. Впереди был холм, а на холме развалины.

– Что мало ешь, Ион?

– Кусок в горло не лезет.

– Боишься, значит.

– Вот ещё! Я один из всей деревни вызвался с тобой идти, и ты из меня же труса делаешь?

– Ладно, – примирительно обратился к своему спутнику тот, кто носил имя Дэнилэ, – бояться нечего. Каков бы он ни был силён, а есть и у нас на него оружие, на проклятого...

Он не договорил. Сильные руки швырнули его на землю, колено упёрлось в грудь, а засаленная волосами шапка заткнула рот.

– Ты чего? – рявкнул Дэнилэ, как только кляп был удалён.

– Не произноси здесь этого слова, – попросил Ион.

– Про серого речь, а серый навстречь, - согласился Дэнилэ, отплёвываясь. - А теперь поторапливайся. Нам дома надо засветло быть.

И вот, озираясь и крестясь, Ион и Данилэ вступили в пределы монастыря. Некогда он был высок и могуч, но монахи давно ушли, а стены разрушились, придавленные грузом страшных легенд. Никто из деревни ни за какую цену не согласился бы провести ночь в таком месте. Но и днём, когда знойный воздух колебал очертания камней, оно не выглядело безмятежно-спокойным, как приличествует почившей святости. На солнцепёке пробирал озноб.

– Где могила? – спросил Ион, держа кол наизготовку.

– Под землёй.

– Как? А сказывали, он у алтаря лежит.

– Та могила, что в церкви, подменная. Он сам Марии признался.

Пересекая двор по диагонали, они затерялись среди останков монастырских строений. Церковь ещё стояла, и почерневший крест украшал её, хотя и был странно наклонён вследствие бури или превратностей зимнего времени. От трапезной и хозяйственных пристроек остались одни руины. Неожиданное дуновение, обвившее ноги, заставило Иона и Дэнилэ остановиться перед низкой кирпичной аркой. Вход в крипту чернел в пяти шагах от них. Прежде чем войти в него, Дэнилэ вынул кресало и зажёг заранее приготовленную свечу.

Ступени крутой каменной лестницы словно предназначались великану. Годами лишённые прикосновения человеческой ноги, они обросли трупами насекомых и какими-то склизкими полурастениями, обнаруживавшими, однако, неуловимое присутствие животной жизни. Ион и Дэнилэ ступали молча и осторожно, словно в доме спящего. Единственный раз Ион, зацепив остриём кола стену и едва не упав, резко и шероховато нарушил тишину.

Свечной огарок жидко мерцал в затхлой темноте. Длинный ряд почти сравнявшихся с землёй могил. Почва под ногами - неожиданно рыхлая. Увязая в ней, Дэнилэ побрёл, нагибаясь и пристально всматриваясь. Ион светил ему.

Они остановились возле надгробной плиты, повествующей славянскими буквами о том, кто покоится под нею, но язык её был невнятен для крестьян: ни один из них не учился грамоте. Остановило их вытесанное на камне изображение святого Георгия, поражающего копьём дракона. Трещина пересекала надпись и лик святого воина. Когда они попытались сдвинуть плиту, она распалась на две неравные части. Дэнилэ опустился на колени и перебрал землю привычными пальцами пахаря и виноградаря:

– Свежая! Кол сюда!

– Поскорей, Дэнилэ! – взмолился Ион.

От неловкого движения свеча мигнула и едва не погасла, наклонив пламя. Дэнилэ, всё так же неторопливо, отмерил некое расстояние, значение которого было понятно ему одному. Только теперь он улыбнулся под усами, с трудом раздвигая одеревеневшую кожу щёк. Удивительно: как человек, не износивший свои тридцать лет, может разучиться улыбаться? Не спеша наставил острие кола, примерился обухом и ударил.

Кол легко вошёл в землю.

Ещё раз.

Из глубины донёсся треск гнилых досок.

Ещё…

Показалось Иону или нет? С последним тупым стуком удара его слуха достиг другой звук. Не то скрежет, не то стон. Так мог бы жаловаться камень, обрети он дар речи.

– Помирает, поганец! Будет знать, как за чужими жёнами ухлёстывать!

И Дэнилэ снова занёс топор.

– Стой! – Ион перехватил его руку. - Не надо!

– Ты что? Упыря жалко?

– Нельзя второй раз бить, не то оживёт!

– Сказки это! – И Дэнилэ, вырвав руку, изо всех сил стукнул по основанию кола.

Подземелье содрогнулось и вздыбилось. Посыпались кирпичи, полетела пыль, смешанная с крошками камня и извести и чем-то душно-горьким. Слабый огонёк сбило, но перед последней тьмой он осветил синевато-белую, необыкновенно длинную руку, что вытянулась из могилы, силясь ухватить... Ион и Дэнилэ метались во мраке, в опрокинутом мире, крича и не слыша собственных криков.

А потом всё для них кончилось.

***

Закатилось красное солнышко над монастырскими развалинами.

На тайном кладбище, в другом конце подземелья, открывается могила, скромно отмеченная словами монашеского напутствия:

"Раб Божий Ипате. Упокой, Господи, его душу".

Восстаёт из неё бывший логофэт. Сползшую лисью шубу возле ворота придерживает: исхудал за двести лет кровопийства! Борода была до середины груди – отросла до колен. Прямиком к надгробной плите со змием:

– Солнце зашло, государь, просыпайся!

И останавливается в нерешительности. Из растерзанной могилы кол торчит.

Из-под земли - слабая мольба:

– Вытащи кол, Ипате!

Боярин - к выходу. Останавливается. Кол торчит из полурастерзанной могилы. Наверху свободная ночь.

Сколько времени утекло! Сколько сожалений минуло! Думал, убив грозного государя, навеки от него избавиться. А вышло, что тем крепче себя к нему привязал. И вот теперь – не сам избавился, чужие живые люди боярина от него избавили. И что же, снова под ярмо? Сколько ж и служить-то ему – неужели до Страшного суда?

Садится боярин, подперев голову. Грустно глядит на плиту, что славянскими буквами воспевает деяния покойного. У святого Георгия нос пострадал, и отбилось копыто коня. Поодаль - груда кирпичей, осыпавшихся с повреждённого свода. Из-под них выползает, впитываясь в землю, кровь. Эх, сколько добра пропадает! Из мертвецов пить нельзя, расхвораешься. А жаль. Хоть глоточек – в голове прояснилось бы. Придумал бы Ипате, как поступить с тем, кто под землёй стонет.

Всё же он – государь. Самый великий из всех, кому Господь когда-либо даровал помазание. Есть ли что-то, чем Бог не облагодетельствовал бы его? Не над одною только жизнью – и над смертью властью наделил. Вот и эти крестьяне: пришли за его смертью, а нашли свою. Если бросить его здесь, пригвождённого колом к могиле – разве не вылезет? Уж он изыщет средство! И как он тогда поступит с неверным слугой?

С прытью, недоступной ему при жизни, обегает-облетает потайное кладбище боярин. Приближает палец к колу и тут же отдёргивает.

Государь – зломудрый. Но и велемудрый. В жизни-после-смерти, куда оба угодили, так и остался главным из них двоих. Не по старшинству – по достоинствам. И хотя не самое это отрадное, что может случиться – жизнь-после-смерти – но, лишась первой жизни, тем больше дорожишь второй. А без государя выжить труднее. Пожалуй, и вовсе погибнешь, если его не станет.

Решившись, натягивает боярин рукава на пальцы, чтобы не обжечься об осину. Обхватив кол, выдёргивает из земли. Живым пришлось бы вдвоём-втроём трудиться, а для не-мёртвого трудности не больше, чем ребёнку цветок сорвать.

Только после того, как вытащен кол, разверзается земля. И встаёт из неё грозный государь, змиев тёзка – Дракула. Пошатывается, держась за левый бок. Лицо запало, ударилось в прозелень. Горбатый нос заострился; даже против обычного торчит вперёд ястребиным клювом. Красный кафтан, отделанный горностаями, слева почернел и промок. Боярин услужливо подставляет плечо, и Дракула опирается, вцепившись.

– Что такое сталось, государь?

– А ты что, сам не видишь?

– Люди из деревни?

– Да. Мариин муж... Ай-й-й, больно как!

Ипате качает головой:

– Раньше-то не дерзали тревожить не-мёртвых. Уложить тебя, государь?

– Не надо: стоять легче… Раньше-то люди другие были! Монастырь обходили десятой дорогой, а проходя, креститься не забывали! Теперь вот не к добру осмелели. До чего же народ испортился! Не вернутся эти, – кивает на груду кирпичей у выхода, – всей деревней заявятся, с крестом и с кольём.

– Что же нам делать, государь?

– Что делать, что делать! Сам не знаешь? Скажу тебе, что делать. Первым делом надо этих двоих в наши постели уложить. Самим же в соседнее подземелье перебраться, где монахи вино держали.

– Всего-то? А дальше?

– А дальше – оставим эти места, Ипате! Искать будут – найдут. Рано или поздно, поймут, что не тех закололи… Ох, а вот теперь положи меня. Да не в могилу – наземь!

Кровь у государя как будто бы унялась. Лежит он. Глаза прикрыл. На плече у боярина остались следы хватки дракулиной.

– Погоди. Так о чём я?

– О том, государь, что надо бежать…

– Что-о! Как твои уста посмели это молвить, боярин? Такие, как я, бегать не приучены. Рассердился я на жителей моей Валахии! Они что думают, понапрасну мы с тобой наведывались то в один, то в другой дом? Я ведь им указывал, кто из них грешен, чтобы мог человек задуматься и покаяться. Разве предавал кого-то смерти сразу? Был терпелив и милосерд. Снисходительней, чем когда среди живых ходил! И того перенести не захотели. Пусть пеняют на себя. Уеду вот от них в иные земли. Там, может, не так ещё развратились.

– Да как же?

– А что, не желаешь?

Ипате сомневается.

– Ну, как знаешь. Мне-то что! Последние часы, может, терплю. А ты оставайся, боярин. Получишь и родную землю, и пять вершков в сердце.

– Ладно, государь. Если ты так решил, так тому и быть. Только в какие земли нам податься?

Стали думать. Отвыкли – трудно им. Будь ты хоть семи пядей во лбу, да ведь в земле лежать да кровь сосать – большого разума не надо.

– Турция! – осенило боярина.

Дракула недоволен:

– Будь она неладна, твоя Турция, нас там узнают. Может, Венгрия?

– И там узнают. Мадьяры припомнят твои, государь, походы на Седмиградье, болгары – тебе и твоему деду Мирче – Дристру-Силистрию, немцы – то, как ты поприжал их богачей в Валахии. И из окрестных народов ни один не миновал твоих кольев.

- Ты что, смеёшься надо мной?

- Какой тут смех! Плакать хочется. Правил бы ты мирно и тихо, ни с кем не задирался, тем и облегчил бы жизнь свою после смерти.

– Так ведь те, кто правят тихо и незаметно, из гробов не встают! Почивают замертво.

– И тут ты прав… Так куда же нам ехать?

– Вот что, боярин. Прогуляйся ты в корчму, что к западу от деревни, на проезжей дороге. Там частенько останавливаются купцы. Послушаешь, кто куда направляется, и мне доложишь. А я решу, как дальше быть. Золота, что при мне было, никто не тронул: заплатить проезжему человеку…

И прежде чем наступил рассвет, разбитые тела крестьян были уложены в могилы – княжескую и боярскую.

Купеческий обоз двигался из Турции во Францию. Много он вёз дорогих тканей, много женских безделушек, много изделий из слоновой кости, которые вошли в моду среди неверных. А ещё на телеге приютились два длинных ящика, которые приняли купцы в Валахии. Заплатил за их перевоз управляющий имением некоего знатного человека: старик с длинной, как у дива, бородой. Руки маленькие, осанкой – точно властительный хакан, по глазам, смоляно-огненным, тоже видно: птица не простого полёта. Каков же должен быть хозяин, если такой у него слуга? А одет на старинный лад. Так случается у людей древней крови, что хранят в сундуках, унаследованных от предков, их парадные одеяния. Столь же по-старинному, но красиво и внятно, говорил он на турецком языке:

- Да возьмёте вы груз и привезёте его в крепость на остров Ситэ. Там получите столько же. Если не хотите переселиться из обители бренности в чертог вечности, не вскрывайте ящики – и пощадит вас Аллах!

Турецким купцам условие, может быть, пришлось и не по нраву. Но золото заткнуло рот. Десять полновесных монет со знаком кометы, ещё при Казыклы отчеканенных. Из обращения давно вышли, но тем ценнее стали. Каждая стоит, как целый гарем!

И вот тронулся обоз вместе с ящиками в путь. По дороге останавливались на постоялых дворах. И повсюду сопровождало их волнение. Где ни переночуют, там с утра кто-нибудь заболевает. Либо из хозяев, либо из гостей постоялого двора. С вечера человек был здоров и румян, а с утра – в двух шагах от могилы. Белая кожа, в губах ни краснинки, глаза влажно блестят, слабость в руках и ногах… Не везут ли купцы на своих одеждах и товарах испарений зловредной лихорадки?

Но почему тогда их самих лихорадка не берёт?

А ящики, согласно условию, остаются плотно заколоченными. И что там за драгоценности, в щель - и то не подсмотреть. Судя по весу, груз немалый. А судя по запаху, подпорченный…

- Мясо, - понюхал, раздувая смуглые ноздри, один из турок.

- Э, глупости говоришь! Кто повезёт мясо к франкам? Это пушнина! Шкуры плохо обработаны. Довезти бы необлинялыми до торговца!

Сговаривались турки, что первым делом, когда прибудут во франкскую столицу, передадут вонючий груз в Ситэ. Однако до острова Ситэ они не доехали. Хотя пошлину за свои товары заплатить успели…

Что с их товарами? Что с их деньгами?

Что с их телами, высосанными до иссушения?

***

В Париже, в одном блистательном году, когда Мольер уже умер, а Вольтер ещё не родился, один знатный иностранец, из скромности назвавшийся графом, купил дом. Разумеется, покупать дома не запрещено законом, и это не заслуживало бы внимания. Странно, что в этот дом никто не входит, его никто не покидает, по вечерам не зажигают свечи. И тем не менее, кто-то в нём есть.

Самая важная комната в доме – глухая, без окон. Любопытный, если таковому удалось бы проникнуть в тайное убежище, не обнаружил бы здесь ничего, кроме двух деревянных ящиков и кресла с высокой спинкой, найденного, очевидно, среди хлама в каком-нибудь купеческом подвале. Любопытный – но полно! Некому подглядеть, как еженощно слетают крепкие крышки, и как бородатый мертвец вышагивает из гроба и помогает подняться, удерживая под мышки, другому мертвецу. После этого ("Так, государь, полегонечку" – "Ох, не тяни меня, Ипате" – "А на что было её целовать, когда она не спала?") усаживает в кресло и укутывает плащом.

Плащ не поможет: холод исходит не извне, а из левого подреберья, уплотнённого ледяным окаменением. Вампиру худо. Вампир болеет. Ему безразличны все француженки вместе с кровью, протекающей по трубкам их хорошеньких жил. Вечно голодному боярину Ипате они небезраличны, но он не рискует бросать Дракулу одного: вдруг да и вправду помрёт? Как тогда без него на чужбине? Народ здесь необразованный: ни по-румынски, ни по-турецки не разумеет. Поэтому боярин постоянно рядом, на случай, если государю что понадобится.

Но государю ничто не нужно. Ночи он проводит в кресле, жалком антикварном воспоминании о временах королей-патриархов, поглаживая под плащом больное место, а к рассвету ложится в гроб.

Но вот однажды Дракула меняет привычный маршрут: вместо кресла просит отвести его посмотреть на Париж. Ближайшее окно находится в зале напротив. Попререкавшись, Ипате подчиняется, и Дракула, навалившись ему на спину, стоная от боли и от того, что такое простое дело стало невыполнимым, добирается до цели.

Где взгляд живого уловил бы лишь смутные очертания домов и редкие огни, для Дракулы простёрся город, сияющий сквернами, грехами и соблазнами. Верхняя губа приподнялась, обнажая клыки.

– Ипате!

– Что, государь?

– Что-то мы всё с тобой постимся. Живот не подводит?

– Подводит, государь! А как у тебя, дело пошло на поправку?

– Пора бы! Который век?

– Прости, не считал.

– А я сосчитал. Семнадцатый, по латинскому летосчислению, кончается, а восемнадцатый – весь наш. Не знают тут, что мы – не-мёртвые, – будем как живые жить.

И обратная дорога даётся ему легче.