ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Штефан Берчану и эпос не-мёртвых

Штефан Берчану и эпос не-мёртвых

Увидев почерк мой, вы, верно, удивитесь: к чему здесь сведения об авторе? Что делать, но не могу же я не объяснить, хотя бы в двух словах, кто такой Штефан Берчану и почему он взялся за такое тёмное дело, как записывание эпоса не-мёртвых (которых обычно называют вампирами)! Автор всегда действует в своём произведении, хочет он того или нет, поэтому будет справедливо, если я изложу основные факты берчановской биографии.

"Война сдвинула не только противоборствующие политические силы: она сместила что-то на Севере и на пять послевоенных лет принесла к нам в Молдову арктические зимы. В небе оледеневают звёзды, они же, острые, хрустят под ногами, днём солнце не в силах растопить отделяющую его от земли стену мутной слюды, и, кажется, весь мир сидит на печи без сапог. Откуда их взять? Учитель, и тот носит ботинки. А что такое для мальчика целый день оставаться дома? Хоть мороз, хоть ветер, хоть ураган, хоть камни с неба падают, – я же знаю, там, снаружи, обязательно затевается какое-то дело, в котором без меня никак не обойтись. Дед с бабушкой категоричны:

– За порог ни шагу – уши целее будут!

Обидевшись, я решил раздобыть обувку сам и, пока никто не видит, залез в сундук. ... Под могучими кожухами, испускавшими какой-то медвежий запах, под слоем рубах, изукрашенных крестом, колесом, точкой и хорой[1], обнаружились, и правда, завёрнутые в полотно сапоги, но какие сапоги! В голенище свободно входили две моих ноги и ещё нашлось бы место для третьей, если бы она у меня была. Конечно, прыгать в одном сапоге по снегу трудновато... Я отложил на всякий случай находку и продолжал поиски. Но следующим, что обнаружилось под случайными сундучными напластованиями, уже почти на самом дне, была не одежда и не обувь. Это были книги. Одна мне хорошо знакома – это псалтырь, его славянские буквы замысловато-темны, как внутренность церкви. Другая, более новая, несла на фасаде привлекательную надпись: "Ион Крянгэ. Сказки." Сказки я любил, и те, которые пишутся, и те, которые рассказываются. Но куда сильнее, до укола в той смутной области между горлом и сердцем, которая именуется душой, меня притянула третья книга, высокая, в чёрном, опять чем-то церковном, истрёпанном переплёте, – своими яркими картинками, во множестве почти неразличимо-мелких, но от этого только более достоверных деталей изображавшими битвы, города, костюмы, стихийные бедствия, казни.

За ней-то меня и застали. Бабушка испуганно схватилась за хворостину, но дед, обычно менее снисходительный, вступился за меня:

– Пусть читает. Дурному отсюда не научится." (Цит. по: S. Berceanu. Munte si movila. – Bucuresti, "Meridiane", 1992. – P. 56.)

Пусть, возможно, и не всё было так, как описано самим Штефаном Берчану в его чудесной автобиографической повести "Гора и холм", но я почему-то верю, эти три книги, обнаруженные в сундуке, словно предназначенный ему клад, определили особенности его творчества, в котором соединились три составляющие. Сборник летописных рассказов о деяниях государей молдавских и валашских, – символ родной румынской истории; сказки Иона Крянгэ – собственно сказка и вдобавок ещё та почвенная жуть, от которой не способен избавиться румын, как бы ни старался он быть оптимистом; псалтирь – знак, намёк на нечто, которое внятным огоньком смысла просвечивает через то и другое.

К объединению сказки и истории, превращению истории в сказку, Штефан Раду Берчану (род. 1942), успевший побывать и учителем, и фельдшером, и принять участие в политической жизни Румынии (об этом периоде его судьбы подробнее см. газ. "Завтра" за июль 1998 г., "Вторжение" №5), пришёл не сразу: был в его творческой биографии сборник "Роза в цвете" (1968), отразивший увлечение модернизмом. Однако уже в 1971 г. опубликована оригинальная, истинно "берчановская" новелла "Волчья голова", где классический мотив оборотничества приобретает несвойственное, казалось бы, ему героическое звучание, разворачиваясь на фоне действительных событий Древнего Рима. Далее следует ряд небольших повестей и рассказов из деревенской жизни, тепло принятые критикой и публикуемые в ведущих румынских журналах. Параллельно Берчану продолжает писать произведения, которые с формальной стороны могут быть отнесены к жанру ужасов. Окончательное завершение получает эта тенденция в "Мунтенице" – эпосе народа не-мёртвых, то есть народа вампиров. Однако задача, которую он поставил перед собой, несравненно шире: создать румынский народный эпос. Об этом свидетельствует даже его название: Мунтения – старое название Валахии, и в некоторых текстах выступает как синоним Румынии вообще.

Знаток вопроса возмутится: позвольте, как же так, ведь у румынского народа есть свой героический войницкий эпос о смелых гайдуках, сражавшихся с турками? На это можно возразить: ну, и кто эти самые гайдуцкие песни сейчас слушает и передаёт из уст в уста? Для кого они являются насущным жизненным опытом и переживанием? Это какое-то сугубо филологическое достояние, над которым скрежещут зубами студенты. При всех поэтических достоинствах, нет в них чего-то, что как раз и создаёт образ Румынии – как для самих румын, так и для людей за пределами этой страны. Чего никак нельзя сказать о животрепещущей теме вампиризма! Веками, веками складывают эти жутковатые истории, самые разные люди, зачастую далёкие от искусства, творят их по одной канве, и для миновавшего ХХ века они не менее актуальны, чем для века правления Дракулы.

Как тень за предметом, неотступно следует за румынским народом на всём протяжении его исторического бытия этот тёмный двойник – народ не-мёртвых. Причём иногда трудно бывает отличить: где тень? где предмет? Думаю, некоторый свет на это проливают слова, найденные мной в одной народной румынской сказке про упырей:

"Вместе с предметом рождается его тень. И чем огромнее предмет, тем от него тень чернее.

А знаете, почему называют не-мёртвых "человек без тени"? На то особое обоснование. Почему говорят у нас в Олтении, к примеру, о гордом человеке, способном за себя постоять: "он никому не позволит наступить на свою тень"? Тень человека – это его дела. Когда человек умирает, его тень, что падала от него под солнцем, объединяется с ним. Таким образом, он сам становится своей тенью и лишается солнца." (Basme populare. – Bucuresti, Chartea romîneasca. – 1993. – P. 39).

Впрочем, наверное, это толкование может показаться не проясняющим, а затемняющим суть дела, поэтому я на нём не настаиваю.

Кроме того, что Берчану собрал сюжеты о вампирах, бытующие среди румынского народного творчества, он отнёсся и к произведениям массовой культуры на вампирскую тему – книгам, фильмам, безразлично – как к современному фольклору. Пусть на обложках и в титрах проскальзывают какие-то имена – их многочисленность служит залогом безымянности. Читатель (или зритель), как стародавний слушатель песен о героях Троянской войны или Нибелунгах, заранее представляет себе сюжет и даже, в общем, знает, чем там дело кончится, – и всё равно читает или смотрит, обнаруживая в этом ритуале что-то важное для себя, какие-то корни, которыми он крепится к своей жизни. В сущности, в этих произведениях всегда есть что-то полуустное-полуписьменное. Они – летучие народные песни. Неумение петь и прогресс техники привёли к тому, что до нас эти песни доходят в виде покетбуков, кассет или компьютерных дисков, но не изменили их основы.

Ещё В. Я. Пропп в своей работе "Фольклор и действительность" указывал на то, что любой эпос всегда состоит из разрозненных песен. Объединяются они или нет – дело случая. Есть эпосы, не получившие цельной художественной формы, таков упоминаемый М. Кордеску нартский кавказский эпос, а есть и такие, которым художественная форма дала новую жизнь (латышский "Лачплесис", обязанный этим Андрею Пумпуру). Может быть, что-то похожее произойдёт и со сказаниями о вампирах, благодаря Берчану?

"Мунтеница" появляется по-русски раньше, чем она была представлена вниманию румынского читателя. На то есть свои причины. Причины, в некотором смысле, мистические. Начиная с семидесятых годов, Берчану находился под неусыпным наблюдением службы госбезопасности и лично президента Чаушеску. Причём, что любопытно, близость к "новым дакам", политическому движению, которое недолго оставалось лояльным по отношению к правительству Социалистической Республики Румыния, ему простили; высказываний против Елены Чаушеску вроде бы как не заметили; но когда кондукатор узнал (ему об этом сообщили в конце восьмидесятых те, кому положено по должности), что Берчану пишет ужасы! о вампирах! – он дико взбесился. Тема эта была строго табуирована! Президент вызвал писателя и велел отчитаться за плохое поведение. Берчану отчитываться не стал, а принялся рассказывать о значении фольклора для каждого истинного румына, упомянул жуткого трансильванца Будай-Деляну, написавшего свой ужасник о Дракуле на полтораста лет раньше ирландца Брэма Стокера. Чаушеску тогда был уже старым человеком, годы диктаторства отучили его слушать – как механическая шкатулка, перебивал и гнул своё. Берчану, забывшись, повысил голос:

– Это гордость и слава румынского народа! – выкрикнул он.

Чаушеску стукнул ладонью по столу:

– Вон отсюда! – заорал в ответ Чаушеску. – Никогда твою книгу в Румынии не напечатают!

И надо же – столько воды утекло, давно свергли и убили Гения Карпат, а на "Мунтеницу" словно проклятие наложено: не удаётся издать её в Румынии, и баста! Сначала, по старой памяти, опасались брать, потом настал период неожиданного энтузиазма, повсюду печатали отрывки, благо каждую главу можно читать как отдельное произведение, издатели разве что в окна берчановского дома не лезли, – но так ничего и не получилось. То издательство какое-то жуликоватое попадается, то контракт неправильно составили, то вроде начали печатать – бумага кончилась, а когда бумага нашлась, денег не хватило; когда же, наконец, всё вроде бы совпало и можно было радоваться, – как на грех, издатель скончался от прободения язвы желудка. Так что теперь Штефан Берчану, из гуманных соображений, решив не губить понапрасну невинных людей, готов издать "Мунтеницу" в виде книги где угодно, только не у себя на родине.

"В конце концов, – утешается автор, – земля – она же круглая! Как знать, а может, "Мунтеница" весь свет обойдёт и в Румынию с другой стороны вернётся – так ведь тоже бывает!"

И напоследок – моё слово от переводчика. Принято мнение, согласно которому хороший переводчик, подобно хорошему слуге, должен быть незаметен; его дело – добросовестно воспроизвести на своём языке то, что на языке чужом сказал переводимый писатель. Однако данное воззрение не согласуется с концепцией Штефана Берчану. Берчану считает, что любое авторство иллюзорно, а по отношению к этой книге авторство – вообще величина исчезающая. Сам он мыслит себя всего лишь сказителем, рассказывающим сказки, которые не он сочинил; он передаёт их в уши любопытным слушателям – разумеется, с искажениями, которые не только неизбежны, но и желательны – без них сказка представляла бы исключительно этнографический интерес. Искажения являются порождениями творческого процесса и запускают собственное творчество слушающих. Таким образом, переводчику предоставляется необычайная свобода действий, которой я и воспользовалась, внедрив в ткань повествования собственные комментарии и даже научные статьи и очерки, имеющие отношение к делу и способные помочь русскому читателю воспринять особенности мирочувствия румынского народа. Г-н Берчану одобрил этот ход, и посягательства на его права он здесь не усматривает. В самом деле: найдётся ли безумец, который предъявил бы права на героический народный эпос? Перед ним все мы равны: и писатель, и переводчик, и вы, кто читает сейчас эти строки. Если надумаете его продолжать или пересказать наново – что ж, милости просим. Никто не будет в обиде. Другое дело, что его герои, которые, как это следует из подзаголовка, до сих пор не умерли, могут возмутиться, если уловят в Ваших выдумках что-то обидное для себя... общение с Берчану убедит кого угодно, что они до сих пор не мертвы. Меня, по крайней мере, убедило.

При переводе произведения сугубо национального, к тому же настолько разнообразного по стилю, постоянно приходилось лавировать между Сциллой и Харибдой, стремясь одновременно сделать текст понятным русскому читателю и сохранить его своеобразие. В случаях, когда требовалось выбирать между русификацией и аутентичностью, мною в большинстве случаев выбиралось слово или звучание, свойственное русскому языку. Так, "domnitorul" переводилось не как "господарь", а как "государь" или "князь"; работники "Securitatea" – органа, аналогичного по функциям нашему КГБ, название которого переводится как "безопасность", – не "секуритисты" или, ещё того неорганичнее, "секуритатовцы", а "гэбисты", "гэбэшники". Общность исторического пути наших народов дает основание для такой замены.

Все примечания в сносках, на исключением специально отмеченных, принадлежат переводчику.

Наконец (но не в последнюю очередь) я выражаю огромную благодарность В.Б. Микушевичу за помощь в переводе и интерпретации древнеримских и древнегреческих эпизодов эпоса.

Ну, а теперь, пожалуй, можно со спокойной совестью продолжать...

1 - элементы народной вышивки

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)