ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Без сна

Без сна

Снова бессонная, сквозная, пронзительная ночь. Мирча долго не мог заснуть – всё перебирал в уме подробности встречи с Лучией Матей, строил догадки о том, как она, в своей новостроечной квартирной коробке, оклеенной желтоватыми казёнными обоями, где невозможно услышать человеческий голос даже по телефону, потому что телефон ещё не провели, плачет, вспоминая Виктора Петрику и Маргариту Кордеску, выстраивая меж ними тремя новые комбинации, которым не дано уже никогда не осуществиться. И проистекало отсюда непонятное чувство вины, даже не перед растревоженной Лучией Матей, а как будто перед целым миром… Или перед ней – Дженни? Которая – вот она, засветилась в дверном проёме, заставив затаить дыхание.

- Мирча? Можно говорить?

- Да, конечно. Давай поговорим. Можешь даже по-английски: я пойму. Только отвечать буду по-румынски.

И она опускается рядом (а может, как бабочка, складывает крылья?) и начинает говорить наивно, торопливо и сбивчиво, не поможет ли он ей как знаток средневековой истории Румынии? Она прожила среди не-мёртвых недолго, но уже понимает: они – совсем другие. Там есть ещё одна девушка, она Дженни недолюбливает, но с ней легче, потому что они друг другу понятны. А между ней и Вла… Дракулой – такая толща непонимания! Чем это вызвано: сроком пребывания в не-мёртвых – или тем, что в средневековье людей совсем по-другому воспитывали, что у них были совсем другие моральные ценности, что даже вкус пищи и боль воспринимались тогда по-другому, не так, как в двадцатом веке? Если всё это верно – какой же непостоянной величиной оказывается человек! И значит ли это, что вечные человеческие чувства – иллюзия? Как страшно! Почему этому не учат ни в одном университетском курсе?

Он и слушает, и не слушает. Не столько слушает, сколько смотрит. Её прозрачность – призрачность… Почему щемит сердце?

Когда она совсем близко, как-то не идёт в расчёт её сверхъестественная, потусторонняя красота – сочетание белизны с золотом. Не это притягивает внимание. Притягивает – упорно падающая на глаза прядка, которую она всё время отбрасывает, и вот этот средний палец на правой руке, с чуть отклонённой фалангой, как это бывает у людей, которые пишут всю жизнь. Ей больше не приходится пользоваться шариковой ручкой – но вот ведь, уцелело, не сошло!

И сразу перекидывает этот пальчик Мирчу в какую-нибудь библиотеку или университетскую аудиторию, где в первом ряду – она. Непременно в первом ряду, из-за близорукости! Она ведь призналась, что раньше носила очки, и сейчас ещё по привычке прищуривается, когда хочет что-то рассмотреть… Да, так вот: сейчас она щурится. И очки на ней такие смешные, квадратные, школьные, в тёмно-коричневой оправе, что трудно, просто невозможно за этими очками разглядеть, какая она красавица. Волосы – волшебные, золотые – стиснуты, загнаны в пучок на затылке. Но такой этот пучок доверчивый, умилительный, как пушистый хомяк… И можно пробраться в первый ряд, сесть рядом с ней (место свободно, никто не рвётся сидеть с отличницами и зубрилками) и ощущать то, что в ней действительно чудесно: тепло живого женского тела. Это тепло проходит сквозь тонкий синий свитерок, который чуть надорван сзади на плече, где ей самой ещё не видно, шов разошёлся, из края шва торчат нитки, а в просвете – белая, подёрнутая легчайшей тенью волосков кожа. И – ещё белее – край лямки лифчика.

Почему это невозможно?

Почему всё это, доступное со старостой группы Вероникой, которая наверняка постаралась уже позабыть в Бухаресте студенческое прозвище "Миорица", невозможно – с ней? Потому что она, Дженни – умерла? Но как же умерла, когда она здесь? Ведь он держал её за руку – тогда, в первый раз. Она оставляет следы – как-то наутро он обнаружил на песке возле раскопа отпечатки её босых ног и долго, долго на них смотрел, прикладывал к ним ладонь, удивляясь, до чего же они маленькие и что он, наверное, запросто мог бы взять в руку каждую вот такую крошечную лапку…

Разве мертвецы ходят? Разве призраки оставляют отпечатки?

- Дженни, нет, неправда! Вечные чувства – не иллюзия. Любовь в средневековье и сейчас – одна и та же, пусть и оснащённая разными ритуалами. Боль – одна и та же… А наладить отношения с Дракулой – скажу как консультант по румынской истории – было непросто и его современникам. Свои же, средневековые, люди говорили: этот наш Влад, который Цепеш – редкостная сво… своеобразная личность. Трудно понять, что творится у него в голове. Мне так уж точно не понять. У меня в голове не укладывается, как он посмел с тобой вот это сделать.

- Это?

- Ну, что он лишил тебя жизни… превратил в вампира… Тебе, наверное, это страшно тяжело – пить кровь!

Ну вот, брякнул! Округлились её глаза, она приложила руку к губам.

- Я не пить… не пью кровь!

С каким возмущением! Невозможно не поверить. И как же полегчало от этого возмущения…

Но если не пьёт кровь – значит, она не до конца вампир? Она просто застряла, остановилась в каком-то промежуточном пространстве между жизнью и не-жизнью. Разве так уж невозможно вытащить её оттуда? Подать ей руку, за которую она ухватится?

Мирча собирался спросить её об этом. Но слова завязли в горле. Что-то в этом было слишком личное. Почти интимное. Ведь если ты собираешься идти ради человека на такой серьёзный шаг (а в этой смутной запредельной области каждый шаг серьёзен), значит, он много значит для тебя, ведь так? И она, наверное, испугавшись, что сказала лишнее, перевела разговор на другое. Спросила о диссертации, об университете. Ещё с полчаса они болтали, как двое вчерашних студентов. Ему казалось странноватым устройство американских кампусов, Дженни – румынский обычай отправлять студентов, которые учатся не на агрономов, убирать урожай картошки и кукурузы: "Ведь это страшно дорого!" А Мирча, который ненавидел ездить на картошку, стал почему-то расписывать, как это весело и интересно, и студенческое братство, и анекдоты, и обязательно кто-то прихватит с собой гитару… Так и распрощались – он не сказал, что хотел. И снова остался вдвоём со своей бессонницей, так и не превращённой в сон.

А в бессоннице всё проворачивалось снова и снова: а что (с трепетом), если она оживёт? Да нет, глупости! Вампир – это вампир. Кто когда-либо слышал о вампирах, которые возвращались бы в прежнее живое состояние? Им один только путь, единственный: в настоящую, неподвижную, беспредельную смерть. Если лишить их мнимой жизни, они рассыплются костями.

Пусть они гибнут! Те, для кого кровь – основа существования. Кто жить не может без того, чтобы не отбирать жизни у других! Для таких, как Дракула, единственный выход – рассыпаться археологическими костями. Но Дженни – она же совсем другая!

Только сейчас Мирча понял, насколько ненавидит историю.

Нет, он любил, по-прежнему любил цвет, вкус и аромат каждой эпохи – неповторимую фактуру ткани человеческого бытия, со всеми её памятными узелками и скрытыми нитями. Но история как сила – как наступательный бульдозер, движущийся по живым, кровоточащим, хрустящим от напора телам – ему ненавистна.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)