ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Битва

Битва

Наклонилось солнце к западу, круглое, неподъёмно-тяжёлое, красное, за Кэлиман упрятывалось. Закрывались цветы, и пыль становилась прохладна для босых ног, и посиневшие тени от низких кустарников ложились на дорогу, затравеневшую по обочинам, зато широкую. А какой, по-вашему, быть дороге, которая приводит к самому Дракуле?

Вот по этой ли дороге шли двое. Один нёс с собою завёрнутую в три слоя материи и целлофана саблю, бережно упрятав её за пазуху клетчатой рубахи. А второй был безоружен, зато обладал, говорят, волшебной силой, и значит, они друг друга стоили. Ну, а стоили ли того врага, с которым биться направлялись, – разве об этом узнаешь прежде, чем померишься силой?

А деревня, та, что рядом с буковинским лесом, – всё там же, где мы её оставили. Чернеет колокольня против заката, чисто выметены цементные дорожки передо домами. Старик в потёртых штанах и привязанных к ногам верёвочками сандалиях дёргает сорняки на своём огороде. Женщина зовёт домой заигравшихся детей. На деревянном здании правления приколочен длинный шест, а с него свешивается полинялое, всеми ветрами продутое трёхцветное знамя. Под крышами домов подвешены поседелые пучки целебных трав и связки кукурузы.

И когда проходили деревней двое богатырей, вспоминали каждый своё. Один – его как будто Мирчей звали – бухарестский двор, где облетали лепестки с абрикосового дерева, другой – он назывался Тудор – уютную тесную комнату, заставленную предметами волшебного ремесла. И такое нахлынуло чувство цвета, вкуса и запаха своей, именно своей жизни, какое бывает только после счастья или перед смертью, что захотелось спросить: "Что же я здесь делаю, на чужой дороге? Не повернуть ли обратно, туда, где был нужен – и сейчас ещё нужен?" Но, укрепив сердца, не отступили они.

Дальше увидели кладбище. Так издавна заведено везде у нас в краю – отрезать кладбищу участок при дороге. Чтобы прохожий человек хотя бы мимоходом взглянул, перекрестился и задумался там у себя в глубине сердца насчёт участи, всех и вся ожидающей. На заре вечерней в рдяной воздухе белеют кресты. Густо крестов понаставлено, а ближайший из них увенчан колючим можжевельником.

Хороший воин готов к смерти, но думает о победе. Не устрашило Мирчу зрелище могил, а Тудор хоть и отвернулся, но не пошёл на попятный.

И вот привела их дорога к необхватным елям. Придорожный валун – как пограничный знак, отмечающий рубежи упырьего царства. Здесь остановились передохнуть наши путники. Достигнуть леса – полдела. Главное у них впереди.

Вверху – чаша небесная, внизу – чаша земли. А кругом леса, леса. А Карпаты сини-сини.

Небо опустило своё веко, закрыло багровый глаз.

В замке, в самой сердцевине тёмного хвойного леса стукнула одна крышка гроба. За ней другая…

– Государь! Слышу, идут сюда два богатыря, - боярин возвещает. – Хотят тебя одолеть. Сдаётся мне, одного из них звать Мирчей…

Государь возлагает себе на голову корону. Одет он сегодня, как давно не одевался – по прижизненному своему обычаю.

– На верную смерть идёт Мирча. Жаль мне обречь его смерти: ведь он мой потомок, и не из худших будет. Дженни, лети к нему, предупреди, пусть поворачивает обратно.

Белая тень над гробом, точно пар над кипящей водой; покусывает губы, поярчевшие при имени Мирчи.

– Что молчишь? Не полетишь?

– Нет. От меня ему большее зло грозит, чем от тебя.

– Что же это ты, государь, высылаешь вперёд себя жену, словно от боя уклониться хочешь?

– Уклоняюсь, Ипате.

– Как-так, Дракула? Ведь кто только на тебя ни шёл – те, которым покорялось всё вокруг! И с чем только ни шли – и с возами осины, и с разной наукой… Ни один с тобой не справился! А перед мальчишкой и простой железной саблей – дрожишь?

– Прав ты, боярин, силён мой противник. Так пусть он идёт. Если есть у меня сильные враги, значит, и сам я пока чего-то стою.

По его слову раскрылись дебри лесные и прямой стрелой легла перед Мирчей и Тудором тропа до самого замка.

И хотя было это самая прямая дорога из всех, однако к той поре, когда глазам Мирчи и Тудора открылся замок, над лесом уж совсем стемнело.

Опущен мост через пересохший ров. Ни души! Ни тела… Луна выглядывает из-за башен ослепительно, словно десять начищенных до блеска боевых щитов.

– Впускают, но не встречают, – громко, разгоняя страхи, сказал Мирча. – Если так, мы сами отыщем хозяев.

Проминули двор, облитый лунным светом, в котором замерла телега об одном колесе. Взошли по низкой гранитной лестнице. Двери настежь. Из-под дверной арки потянуло сыростью и затхлостью не обитаемого человеком места. Задержав дыхание, они вступили в замок. И двери за ними сошлись наглухо.

Тьма кромешнейшая, как последняя тьма. Вот-вот расступятся камни под ногами и стремглав будешь падать в недра земные, скрытые под Карпатами. А не это, так противоположное – тупик, каменный мешок, замуруют, и поминай как звали… Прочь праздные страхи! На такой случай у них припасены спички. То чиркая спичкой о коробок, то так, впотьмах, вдоль стеночки, вдоль склизконькой… Мирча и Тудор переговариваются вполголоса, один другого подбадривают.

В отдалении выхватился лоскут живого пламени. Туда, к огню, к настоящей битве!

Зал освещён грубыми оплывшими свечами, вылепленными из воска фракийских злых пчёл. Трон словно сам по себе вырастает из камня. С двух сторон на его спинку оперлись боярин и Изабелла.

На троне – Дракула. Не таковым представлял Мирча властелина не-мёртвых. Он был не слишком-то похож на свои портреты; не совсем таков, каким его описывают учёные, и уж подавно не таков, каким изображают в фильмах. В облике его было не меньше тюркского и византийского, чем того, что привыкли считать истинно румынским. Но с первого же взгляда Мирча уверился, что подлинно это – Дракула, и что иным Дракула быть не может.

– Добро пожаловать Мирча, – говорит государь. – И колдун здесь? Что ж ты не встречаешь его, Изабелла? Твой это гость.

Знахарь отступил на шаг. Не только колдовская – обычная физическая сила начала из него утекать, как вода из ванны сквозь неплотно прилегающую пробку. Если бы здесь, в сердцевине тёмного замка, оказался только Дракула, один или с мужчинами-упырями, всё было бы проще. Но где Изабелла – там для знахаря яма, и как измерить её глубину?

Ещё в те времена, когда он, убедившись, что ни одна из обычных профессий не удовлетворяет его вкусам, предался собиранию трав, магических предметов и знаний, мерещился ему похожий образ. Но тогда он не знал – чей, и не опознал в нём ту, кто явилась к нему в гостиницу "Лучник". А теперь увидел её во всей красе! Властительница чумы сего времени, с нежным личиком, к распростёртым ладоням которой слетаются сонмы огненных змей – на поклон…

– А, и колдун тут? – прозвенела нежным голоском Изабелла. – Поближе, колдун, поздороваемся.

– На что ты мне сдалась, Изабелла? – упёрся знахарь. – А, жуть ты могильная? У меня своя жена есть.

– Да неужели твоя жена меня краше?

– Краше!

– А откуда ты знаешь? Ты же на меня и не взглянешь!

– Что мне, глаз от тебя не отводить? Нагляделся в гостинице.

– Не поддавайся, – шепнул ему Мирча. Почему нельзя на неё смотреть? Чем способна очаровать она, извитая от злобы и неверного свечного мерцания? Но, наверное, что-то в ней есть, отчего Тудор опустил голову, сник…

– Жена твоя, может, и хороша, не спорю. Но – не могущественна. А я ведь, милый, наделю тебя такой властью, по сравнению с которой твои прежние фокусы детскими игрушками покажутся.

Знахарь затенил глаза ладонями. Жалкая попытка спрятаться – будто нет его.

– Разве я такая страшная, что даже герой вроде тебя одного моего вида боится? – В голосе Изабеллы звенела жалоба, почерневшая рана на шее выпустила каплю густой вязкой крови. – Или ты только о жене своей и думаешь? Докажи, что это так, докажи! Взгляни на меня, взгляни! Если твёрд в своей любви – пропаду я, сгину, рассыплюсь!

Покачнулось свечное пламя. Тудор пропустил взгляд сквозь щёлку – Изабелла приподняла тонкую руку, чуть-чуть согнула когтистый палец – поманила… Мирча схватил Тудора за плечо, но он недовольно оттолкнул руку помощи, устремляясь к Изабелле, к упырьему трону.

– Вот видишь, Мирча, – выговаривает каменные, замшелые слова Дракула, – как живёт человек, мнит себя праведным, да и другим он безупречным кажется – так ведь до первого испытания, до первого испытания… Не-мёртвые – испытание, ниспосланное живым. Мы вопрос задаём, а ответ за вами. Что выберете – добро или зло? А коль скоро человек выбирает зло, как станет он отрицать, что оно ещё раньше в нём поселилось, а сейчас всего лишь к злу потянулось? Вот и получается: не я наказываю людей, сами себя они наказывают. Я – орудие в руке Бога, дабы отделить ему грешных от праведных.

Не убедила Мирчу речь Дракулы:

– Дракула, разве Бог нуждается в тебе, чтобы отделять грешников от праведников и добро от зла? А по-моему, это ты нуждаешься в словах "Бог" и "справедливость", чтобы оправдывать свою жажду крови. Ведь каждый раз, когда человек выбирает зло, – для тебя продление жизни, сытная еда. Как же тебе не радоваться злу и не сокрушаться, столкнувшись с добром?

– Неверно ты судишь обо мне, Мирча. Так и было бы, если бы зло на земле было редким гостем, и нам, чтобы найти пропитание, требовалось весь свет обойти. Ну, а в жизни-то – этого добра довольно! Только что не захлёбываемся! А я тоскую о том, что, сколько ни странствую, не встретил ни одной безупречной души. Чтобы мог сказать: добро – вот оно! Есть в этом мире!

– И опять ты лукавишь. Есть у тебя в замке одна душа, кто прошла твоё испытание, но не приобщилась к твоему воинству. За это, что ли, ты её держишь в плену?

– В толк не возьму, о ком это ты.

– О Дженни.

– Дженни? Так ведь я не держу её.

– Ты обманываешь.

– Не обманываю. Но пусть так, мне не веришь. А Дженни поверишь? Веришь ли ты в неё?

– Как в себя самого.

– Будь по-твоему. Боярин, позови-ка Дженни.

Боярин не шевельнулся:

– Не стану.

– Делай, что я тебе приказываю.

– Да будь я трижды неладен – не позову!

– А и ладно, – неожиданно согласился Дракула. – Не зови. Сама придёт.

Широко раздвинув складчатые веки, Дракула вперил взгляд туда, где чернел выход из тронного зала. Изабелла и боярин вглядывались в сырые потёмки так же напряжённо – ждали… И вот в гущу этой тьмы врезалась белая искра. Разрослась, поднялась кратким пламенем и оказалась – Дженни. Шла она, направляясь к Мирче, как ходят разбуженные и не сознающие себя люди, и что-то было сырое и пристальное в том, как мелькали её ноги под платьем, белым как саван, разрушая его могильный вид. Не дым, не привидение, ожившая, воскресшая, только… Какое ещё "только", Мирча? Не чинясь, кладёт она руки тебе на плечи. Вот уже готова обнять – когда вспыхнула свеча, высветив ткань щеки. Такая гладкая, тугая, упругая кожа, словно налитая изнутри белёсой трупной жидкостью…

Мирча подавил первое желание отпрянуть: отстранился без страха, чтобы не обидеть. Заглядывает в чужие околдовывающие глаза:

– Дженни! Кто тебя так? Ты это или не ты?

Дёрнула судорога нежный лик, на мгновение выбросила из-под губ клыки – и Дженни рукавом заслонилась.

– Дракула! Ты и её вампиром сделал?

Дракула, длинный, чёрный, встал с трона, прикрыл Дженни рукой, как бы пресекая Мирчино влияние:

– Это я, а не ты, сделал её вампиром. Пребывала она в смерти безоблачной, так нет, надо же было тебе вокруг неё увиваться, в уши ей гудеть о жизни – о жизни… А жизнь-то, она ох как грешна! Жизнь-то кровью попахивает!

Мирча, не замечая, что делает, теребил заусенец на большом пальце. В такие минуты человек не сознаёт себя. Голова Дженни на груди у Дракулы, и его широкая рука в золотых её косах.

– Хочешь, – говорит Дракула, – дам волю Дженни, поцелует она тебя. Наказан будешь, как все здесь наказаны, зато через неё и с нею. А после и сам станешь наказывать. Приноровишься. Как – согласен?

– Не соглашайся, парень, – подал голос Ипате. Уселся боярин на ступень трона, подвернув под себя вытертую шубу. – За Дженни служить ему будешь… как вот я ему служу.

– И всё это, конечно, ради справедливости? Во исполнение высшей воли?

– Так, – подтверждает Дракула.

Мирча расстегнул верхние пуговицы на рубашке. Достал саблю.

– Ради Дженни – не подчинюсь тебе. Ты искореняешь зло, но куда ты подевал добро? Полежало оно рядом с кровавым возмездием, суровой справедливостью и прочим – так пропиталось ими, что не отличить.

– Говори, говори.

– Куда я ни пойду, к чему ни прикоснусь – на всём твоя змеиная слизь. История? Любовь? Справедливость? Сам видишь, остаётся мне одно – биться с тобой насмерть.

– Всё сказал?

– Нет, не всё. С Дженни тебе не повезло, Дракула. Ты ведь её полюбил живую, миленькую, мисс Макфарлен, а превратил в не-мёртвую. А для меня всё-таки побыла она живой, пока её на кровь не потянуло…

– Хватит! Если так – будем биться.

– За тем я и шёл. Только, прежде, чем начнём, исполни моё желание.

– Что ж, перед смертью это полагается.

– Не хвались раньше времени, Дракула.

– Прощенья просим. Так каково твоё желание?

– Отпусти моего друга. – Изабелла, увлечённая происходящим, не успела ещё прокусить плохо выбритую Тудорову шею; Тудор обмяк на её колени и, скорее всего, даже не сообразил, что речь идёт о его судьбе.

– Так тому и быть. Что, Изабелла, и на этот раз он тебе не достанется? Отнесёшь его за лес и там оставишь. Да смотри ты у меня, оставишь живым!

– Госуда-арь!

– Помолчи, Изабелла, я держу своё слово. А ты, Дженни…

Дженни уже опомнилась, красные губы поблёкли.

– Мирча… не надо…

– Боярин! – крикнул Дракула. – Уведи её отсюда. Ну, хоть не для меня, для неё – уведи!

Дракула и Мирча одни остались в тронном зале. Выхватил Дракула из ножен тридцативершковый прямой меч, с которым его погребли. У Мирчи эфес до того ладно прилегает к ладони, будто сабля – всего лишь руки продолжение.

– Неравным оружием сражаться будем, Мирча.

– У каждого такое оружие, какого он стоит, Дракула.

Стали один против другого. Ростом почти равны, только Мирча прям и строен, а Дракулу гроб да годы ссутулили.

Удивляется ночь, удивляется свечное пламя – разве не удивительно, что такие похожие пальцы сжимают рукоятки разного оружия? А люди не удивляются. У них это часто случается. Чему дивиться?

Ударились они оружием в первый раз. Как зазвенели, скрестившись, меч прямой и меч изогнутый – вы, поди, такого и не слышали! Но ни один ни ранил другого. Мирча наступает – Дракула подаётся; вот отступил Мирча – снова Дракула атакует. Что за дело! Сколько ни бьются, ни один из них другого не может одолеть.

Но сколь ни равны соперники, не век им биться. Долго ли, коротко ли, но вот – один из соперников начал одолевать. Другой всё отодвигается, и в толк не взять: то ли правда слабеет, то ли копит силы? Оба уже ранены, но не смертельно. И вот, извольте видеть: да ведь тот, который за минуту перед тем показался слабейшим, нанёс удар! И тем ударом смерть своему врагу причинил. Навеки душа отделилась от тела – не возвратится…

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)