ГОЛЕМ
Кандаон

Кандаон

Леса темны. Дакийские леса темны предпоследней темнотой – что наступает сразу после догоревших пожарищ, в преддверии костров победителей. На кострах победители жарят мясо не ими выращенного скота.

Что ж, так полагается. Победителям достаётся и скот, и соль, и золото. Побеждённому – только длинный кожаный пояс, чтобы перетянуть им живот, ворчащий от голода.

Но этому юноше в плаще с капюшоном, фригийской шапке, длинных белых штанах и постолах кожаный дакийский пояс служит для другого. Им он связал руки своему ровеснику, на котором - панцирь поверх красной шерстяной туники, и шлем, и поножи для защиты голеней, и калиги, удобная походная обувь, в которой легионеры прошагали по дорогам едва ли не всей доступной вселенной, во славу Рима.

На первый взгляд, всё ясно: дак изловил пленного и тащит его сквозь лес… Но отчего так необычно ведут себя победитель и побеждённый? Право же, они больше походят на двух друзей, один из которых ради смеха оделся варваром, другой – легионером! Перебрасываются репликами на латыни - не на одном из уродливых её диалектов, свойственных провинциям, но на литературном языке образованных людей. Шутят, сыплют стихами, болтают о книжных новинках:

- Читал Плиния?

- Нет, ещё не успел.

- Когда наконец уладится вся эта неразбериха с войной, обязательно закажи переписать себе манускрипт. "Письма" - что это за ! А Катулла читал?

- "Люблю и ненавижу"?

- Точно! Слава богам, что меня взял в плен именно ты!

- Мне тоже повезло с пленным. Не придётся скучать в пути по лесам.

- Прости, я так и не спросил: а как тебя зовут?

- Зови Децебалом.

- Как вашего царя?

- Правильно.

- Смелый был человек. И великий полководец. Зря он покончил с собой. Я уверен, император не приказал бы убить его. Согласись ваш царь служить Риму, сохранил бы даже титул… Послушай, Децебал, а ты уверен, что твои даки не захотят расправиться со мной? Отомстить за царя?

- Сколько раз тебе повторять: нет! Обменяем тебя на наших пленных, и ты отправишься к своим. А может, ещё раньше объявят прощение для всех, кто сражался, и я просто отпущу тебя.

- Как бы то ни было, я никогда не забуду нашу прогулку по лесу.

- Я тоже. Давай-ка я ослаблю тебе путы. Ведь ты не сбежишь? Имей в виду: не зная дороги, забредёшь в болото или попадёшься в волчью пасть. Держись лучше за меня. Хоть мы и враги…

- Ты мне не враг, Децебал. Люди, которые ценят поэзию, не могут быть врагами.

***

Поистине, Гай – любимчик богини Фортуны!

Это не значит, что ему всегда и во всём везёт. Честно говоря, не раз он оказывался на краю гибели. Но из мест, где другой сломал бы шею, Гая всегда выводила невидимая благожелательная рука. Да, его гений его оберегает!

Впервые Гай ощутил прикосновение этой невидимой руки, когда ему не исполнилось ещё и семи лет. Тогда мать суетилась, надевая на него парадную столу, а он вертелся и вырывался, и она принялась кричать на него и плакать, когда он наступил сандалией на подол, запачкав вышивку. Но всё сошло как нельзя лучше: отец не заметил запачканного подола. Высокий и величественный, как Юпитер, на троне домашнего деревянного кресла, отец усадил Гая на колени и поцеловал его в макушку. И двое взрослых, которых он до сих пор не видел в доме, согласно закивали головами.

Ребёнок не умел ещё понять, какое важное событие свершилось в его жизни. Его, сына рабыни, признал своим ребёнком богатый римский гражданин. Не желая, чтобы имущество отошло алчной родне, Гай Септимий Секунд на склоне лет провозгласил своим наследником вот этого маленького озорника.

Гай не мог пожаловаться: словно желая возместить ему первые шесть лет, проведённые в рабстве, отец всегда был заботлив с ним. Ласкал и баловал наследника без удержу. Может, ему стоило проявлять побольше строгости? Вероятно, тогда Гай научился бы обуздывать свои порывы. И не произошло то, из-за чего он должен был бежать из Рима,

Узнав о том, какие обстоятельства заставили сына объявиться дома под утро и - нагишом, отец пришёл в ужас.

- Он же имеет право тебя убить! – кричал он, мечась по зале и краснея лицом. – Ты понимаешь, что натворил?

- Не пугайся, отец! - пытался смягчить его Гай, поджимая босую ногу, которую во время бегства через пол-Рима пропорол об острый камешек. - Я завербуюсь в солдаты и сам научусь убивать. А когда вернусь, увенчанный лаврами победителя, он ничего не сможет со мной поделать.

И ведь, похоже, так и получится! Добрый гений Гая не покинул своего подопечного на войне. Правда, Гай изведал, что такое трепет перед битвой на мечах - смесь страха и ярости. И как сковывает ноги предательская слабость при виде лавины закованных в латы варваров, мчащихся на конях, которых броня превращает не то в гигантских жуков, не то в механизмы... Зато во всех этих передрягах он ни разу не был ранен. Миновала его даже центурионова лоза, вдоволь гулявшая по спинам тех, кто служил с ним в одной когорте. Единственная неприятность - отбился от своих, попал в плен… Но и здесь – удача! Удивительный враг его захватил. Речь образованнейшего римлянина, беломраморное лицо и золотые кудри ниже плеч, как у Аполлона. Когда он выступил навстречу на просеке, Гай даже не схватился за оружие: невозможно было принять этого незнакомца за варвара. Невозможно даже – за солдата. Что-то поразительно невоенное улавливалось в том, как свободно он двигался. Словно ничто не смело ему угрожать. Ни панциря, ни шлема. Из оружия – только лук за плечом и колчан со стрелами на поясе. И кинжал… Кинжал Гай почувствовал у своего горла скорее, чем успел удивиться этому видению бога-охотника.

- Ты мой пленник! Сдаёшься?

- Сдаюсь, - ответил Гай с радостью, потому что это было произнесено на чистейшей латыни. И потому вдобавок, что лучше сдаться на милость человека, чем подвергнуться нападению хищного зверя дакийских лесов.

А когда они разговорились, Гай окончательно понял: Фортуна благоприятствует ему!

Если бы все даки были такими же, как этот Децебал, война окончилась бы скорее. Образованные люди не могут быть врагами. Образование заключается в постижении истины. А чем ближе к истине – тем ближе к благу. Война же, с её грязью и кровью, благом быть не может.

Ну ничего, скоро войне конец. Гай вернётся в Рим. И непременно пригласит к себе Децебала. Это большая редкость – человек, который знает столько стихов, так тонко чувствует поэзию. Такими друзьями надо дорожить!

***

Децебал – не имя. Это обращение к старшему, которое означает "отец", "господин". Но римлянам об этом знать незачем.

Римлянин восхитился его знанием латыни… Смешно! Ему сейчас двадцать три года, а привели его учиться латыни в пятилетнем возрасте. За ворот рубашки притащили к учителю - разгорячённого, перепачканного мокрой зеленью, не дав как следует покрушить деревянным мечом полки отборных легионеров – лопухов и чертополоха. Мальчик сердито вырывался. Но при виде учителя вырываться перестал. Учитель ему понравился: очень уж страшен! Издали казалось, что широкий, завёрнутый в римскую тогу человек нацепил фиолетовую маску – вроде тех, что надевают на празднество самого тёмного дня в году. Подойдя поближе, можно было подумать, что учитель задремал под ёлкой, и на щёки и лоб переползли блестящие грибы, разрастаясь и бугрясь слюнявыми шапками. И только совсем вблизи открывалось: лицо блестит синяковой выворотью шрамов.

Если мужчина так разукрашен, значит, уцелел в жарком бою. А раз сражался, значит, можно от него перенять что-то более полезное, чем незнакомые слова, которые зачем-то заставляют учить, будто знакомых мало для всего, что только ни есть вокруг.

И всё-таки, чтобы не сказали, что слишком рано сдался, мальчик спросил:

"Зачем это нужно – учить язык врага?"

"Потому и нужно, что римляне – враги Дакии", - ответил учитель.

Ответил без улыбки. Не вспомнить, чтобы он хоть раз попытался улыбнуться. Должно быть, прекратил попытки в тот день, когда шрамы зажили, сварив лицо в маску самого тёмного дня в году. Но внутри маски продолжал жить человек добрый, красивый, молодой. Он выглядывал быстрой чернотой глаз из щелей, загороженных уродливыми слюденистыми грибами.

Этот-то прекрасный урод и заставил мальчика полюбить и язвительность римской эпиграммы, и краткость классического стиха, вмещающего многосмысленность в два, рядом удачно поставленных, слова. В дакийском языке днём с огнём не сыщешь краткости – величествен и неуклюж. Годится лишь для общения с богами. Люди немногое почерпнут из него. На нём не создано ни своей философии, ни своей литературы – сами эти слова недакийские.

"И не будет уже создано! – что-то внутри сердца корчится от боли. - Кому это сделать, если никого не осталось? Если война обезлюдила Дакию? "

Надо было начать реформы не с армии, а с языка. Создать своё великое и вечное, а потом соревноваться с Римом. Равным – с равными.

Но разве у них был выбор?

Рим не оставляет выбора. Он решает: "Эта земля мне нужна", - и приходит. Он считает, что ради их поэзии, философии и государственного устройства все остальные должны отказаться от того, что составляет содержание их жизни. Отказаться от самой своей жизни ради того, чтобы стать частью Рима... Честно ли это? Нет!

Враги Рима тоже должны противостоять ему без чести и совести. Что угодно, лишь бы победить. Победить не вышло – тогда отомстить. Но как это сделать, если дакийское войско разгромлено? Не получится военной силой – есть другие средства. Ради одного из них он и взял в плен римлянина – своего ровесника.

Жаль Гая: у него такие же чёрные глаза, как были у любимого учителя… Может быть, удастся оставить его в живых?

***

Только бредя через дакийский лес, Гай осознал, насколько же он ненавидит природу.

Природа падала на голову и шею сухими листьями и гусеницами. Природа лезла в глаза и уши назойливой мошкарой, писк которой возрастал до рёва, когда она ударялась о барабанную перепонку. Природа цеплялась за ноги отверделыми до железной стойкости стеблями. Правая поножа осталась где-то под кочкой. Калиги – и те скоро порвутся. Гай радовался, что щит оказался брошен ещё в начале плена, и жалел, что нельзя так же поступить с панцирем, уже полдня зверски натиравшим правый бок.

Только здесь Гай понял, насколько же он ненавидит зелёный и коричневый цвета. Варварские цвета необработанной природы. Хоть бы клочок белизны! Но нет: даже известняковые отвесные склоны гор скорее серые; к тому же пронизаны корнями деревьев, щетинистых, точно паучьи лапы. Варвары – как и их леса - носят зелёные и коричневые одежды. Только Рим одевается в белое.

Как хорошо было бы прогуляться по твёрдой белизне форума! Или пройтись узкой, но ровной улицей! Или никуда не идти, а потягивать вино дома, в прохладной комнате, куда через занавешенное окно доносятся степенные разговоры торговцев лепёшками и вопли резвящихся мальчишек.

О, добрые воспоминания! В Дакии не найти гладких форумов – кроме тех, что успели построить римские инженеры, пока Децебал не нарушил мирный договор. Дакийские постройки вырастают из гор – и так же, как горы, дышат хаосом. Римлянину, привыкшему к упорядоченности, в них никогда не будет спокойно, даже если очистить эти чудовищные сооружения от врагов.

"В Дакии нужно строить города! - бормотал он себе под нос, искусанный мошкарой. - Столько городов, чтобы не осталось ни стадия этой предательски хватающей за ноги земли! Вымостить её до каменной гладкости!"

Единственная польза от этого путешествия заключалась для Гая в том, что новый друг Децебал наконец-то полностью освободил его от пут. Помогал и вёл за собой усердно. Подбадривал добрыми словами. Наставлял мудрыми изречениями римских и греческих философов. Вдохновлял историей:

- Вспомни Цезаря – он ещё не такие невзгоды претерпевал в галльском походе! Вспомни Муция Сцеволу – было ли ему легко терпеть, положив руку в огонь?

- Они же были римляне, а значит, твои враги, - через силу пытался улыбнуться Гай. – Почему же ты их так высоко ставишь?

- Они были смелыми людьми. Мы уважаем смелость, даже у врага.

Трава постепенно теряла зелёный цвет, сливалась с кустарниками в сумеречной серости. Ветви деревьев проступили отчётливой чернотой на жёлтом вечернем небе. Больше всего Гай боялся, что Децебал заставит его идти всю ночь по этому бездорожью. И с облегчением перевёл дух, когда они остановились возле заповедного участка, где под прикрытием поваленных бурей деревьев можно было переждать дождь или просто отдохнуть.

- Постереги меня, - попросил Децебал. - Я посплю. Прости, придётся снова связать тебе руки.

- Не-ет! Децебал, пожалуйста! - Руки, на которых ещё остались синие, кольцевидные, с царапинами следы, отозвались болезненным нытьём. - Зачем? Куда я убегу?

Но Децебал остался неумолим:

- На всякий случай. Здесь уже могут на нас наткнуться даки. Если не поймут, что ты мой пленник, убьют.

И прибавил весомо:

- Учти: надумаешь развязаться – я и во сне почую.

Что поделать! С его помощью Гай улёгся на землю. Подёргал руками в кожаных путах. Слишком слабо, чтобы причинить настоящую боль, и слишком крепко, чтобы освободиться. Что ж, пусть так. Слегка поёрзал, вминаясь в неровности панциря и почвы, и закрыл глаза. Он думал, что трудно будет заснуть со связанными руками, но так набродился за день, что, закрыв глаза, упал в забытьё, где по-прежнему мелькали обомшелые стволы, хрустели кустарники, колыхалась зелень. Потом вдруг ветви раздвинулись, выпустив вид на Тибр, и Гай, наклоняясь с моста, смотрел на серое мутное полотно реки. "Брось перстень", - попросил он Децебала, и тот уронил с указательного пальца потаённо блестящий золотой перстень, и оба помчались на другую сторону моста – смотреть, как золото перельётся в рыбу, которая мелькнёт в волнах чешуёй. Но Децебалу, видимо, был дорог этот перстень, потому что, увидев рыбу, он завыл – страшно, немотно, с закрытым ртом:

- Э-э-э… Н-н-н…

   Что он – сошёл с ума?

   Гай встряхнулся. Подскочил. В локоть впился колючий сучок… Это уже не сон! Пояс, стягивающий руки, во время сна развязался, и Гай толкнул спутника, который не прекращал испускать отвратительные тягучие крики:

   - Децебал… Децебал! Проснись!

Сабля кривой молнией прорезала ночь. Вот что значит воинская сноровка! Ещё чуть-чуть недопроснулся бы Децебал – и Гай перестал бы существовать на этой земле даже в качестве пленника.

- Тише… Тише! – вытянув ладони вперёд, несмотря на то, что темнота скрывала этот умоляющий жест, повторял Гай. – Это всего лишь я. Всё спокойно. Мы здесь вдвоём. Демон дурного сна надавил тебе на грудь… Это всего лишь я, Гай. Мы в безопасности.

Вой прекратился. Осталось дыхание – тяжёлое, сырое, как у зверя, ушедшего от погони. И запах пота – резкий, тревожный.

Ничего не сказав, Децебал снова лёг и задышал ровнее. Гай слышал, что он не спит, но не решился требовать объяснений. Не заснул и сам – вплоть до первых серых проблесков рассвета. Рядом снова был варвар – непонятный, далёкий по всем проявлениям мыслей и чувств.

Может быть, даки не делятся дурными снами? Может быть, для них позор, когда их застают во время сонного безумия?

Жизнь снова показалась хрупкой. Хрупкой и непонятной – на этой непонятной земле, где Гай, потеряв себя прежнего, не чаял уже найти себя каким-то другим.

***

Тот, кто назвался Децебалом, и по пробуждении полупребывал в своём сне. Сон был вязкий, хваткий, как болото. И такой же погибельный.

Привиделось ему, что он в прежнем, неразграбленном ещё царском дворце, при отцовских покоях. Хочет пройти, но отцовы министры преграждают путь. Рядом, в белом праздничном одеянии, верховный жрец Везина – с таким светлым и радостным, как полагается при погребальном обряде, лицом, что всё понятно.

"Мой отец – умер, да?"

Отводят глаза.

"Почему тогда вы меня не пропускаете? Я сын, я имею право проститься с телом!"

"Это не тело..."

"Так что же это?"

Видя, что ничего с ним не поделаешь, царедворцы расступаются и дают ему путь к трону, на котором лежит что-то маленькое, завёрнутое в серую тряпицу, на которой расплываются кровавые пятна. Что это? Даже после смерти его статный широкоплечий отец не мог так уменьшиться! С колотящимся сердцем, с остановившимся разумом, он освобождает это маленькое, круглое от кровавых пелен…

И просыпается.

Подносит вплотную к лицу свои руки. Они не пахнут кровью. Но дрожат, сохраняя тяжесть головы отца. Неужели не наяву он держал её?

Император Траян приказал принести ему голову и десницу Децебала. Хотел удостовериться, что царь, наводивший трепет на огромный Рим, поистине мёртв. Не подумал о том, каким дикарём себя выставил, какое оскорбление нанёс этим не только покойному, но и всем дакам, кто ещё остался в живых. Самый отъявленный мерзавец среди тарабостес не стал бы глумиться над телом убитого врага! Разве сможет человек без головы наслаждаться пирами и воинским играми в чертогах Замолксиса?

Ну да, римлянам нипочём загробная жизнь. Только земную жизнь они ценят – и для того, чтобы она стала краше и богаче, прикладывают все усилия.

Тем лучше, римляне! Лучше для вашего врага, который ставит смерть выше жизни. Отрадно будет смотреть, как вы мучаетесь от того, что теряете!

Вовремя ему приснился этот сон! Глупо расчувствовался из-за сходства этого римлянина со своим любимым учителем – тем, каким он был бы без шрамов… А откуда у любимого учителя взялись шрамы? Из-за чего он бежал в Дакию? Подальше от благословенного римского судопроизводства, которое за резкие слова против важного чиновника обрекли едва начинающего жить юношу на пытки. Обрекли бы и на смерть, если бы он не нашёл приют в варварской стране.

Издалека она пугала - так рассказывал учитель. Если бы не крайняя необходимость, ни за что не покинул бы родные края ради чуждых и, как говорили, суровых. Но освоясь в Дакии, понял, что суровость её – внешняя. Точно суровость закутанного в плащ с капюшоном бородача, который улыбнётся тебе, поставит жбан домашнего кисловатого вина – и за дружеским разговором уже и забудешь, что этот приветливый человек показался сперва злобным лесным духом.

- Здесь труднее выжить из-за неблагосклонности природы, - сказал как-то учитель, - но люди свободнее. И добрее… Если здесь меня, с моим лицом, не пугаются даже дети, - сказал он, положив руку на голову притихшему ученику, - а в Риме отвращались и взрослые - кто, спрашивается, дикарь?

От учителя царевич слышал ещё, что его отец – великий правитель. Если Дакия, идя своим путём под началом нынешнего царя, не утратит того хорошего, чем сейчас притягивает сердца, в Риме не останется ни одного человека. Все римляне захотят стать даками!

   Бедный, наивный учитель… Как хотелось бы, чтобы он был рядом... Стать бы снова ребёнком...

   Вот они разбирают Овидиевы "Метаморфозы" - не в душной комнате, а на берегу Саргеции. Формы стиха вторят реке – вечно изменчивой, струящейся из одной формы в другую, как мифологические герои. Ивы собирают клочья прохлады узкими ладонями листьев. Солнце слепит глаза, бурной алостью просачивается сквозь зажмуренные веки, из этого багрянца выныривает всеозаряющая истина: ничто не остаётся неизменным. И существует – всё. Для взрослого это было бы банальностью, но для ребёнка это – потрясение, искорка сути мира, которая всю жизнь мелькает для нас то здесь, то там, оставляя томиться по чему-то вечному и прекрасному, недостижимому по сю сторону.

   Нет сил, так хочется вписать учителя и через него – себя, в это вечное превращательное кружение. От избытка сердца рождается вопрос:

- А ты встречался с ними? С Гермесом, Аполлоном, Зевсом? Может, с Гераклом силой мерялся?

Луций, прежде ответа, не удержался от покашливания. Это у него равнялось снисходительной улыбке.

- Милый, это ведь всё выдумки. Прекрасные, но – выдумки. Если хочешь, сказки. Вымыслы поэтов не равны тому, что есть на самом деле.

   - Это истории о богах! – возразил тогда царевич. – Боги - не вымысел!

   Сейчас, с высоты своей взрослости, сын дакийского царя не может не оценить зрелости Луция как учителя. Луций не стал смягчать своих истинных воззрений, но ответил так, что его понял и ребёнок.

- Те силы, что движут вселенной, которые мы называем богами – не выдумка. Но к представлениям о них примешано много ложного, в угоду людям. Людям нравится приписывать свои черты всему, от минералов до созвездий, от животного царства до царства богов. И тогда они воображают тех, с кем должно связываться лишь понятие об истине, добре и справедливости, такими же, как они сами. Вот и получается, что в мифах боги бывают так же гневливы, капризны, вероломны, как самые неприятные из людей. Они так же пылают страстями, женятся, изменяют друг другу, они обладают человеческим обликом…

- Замолксис ходил по земле в человеческом облике! – настаивал царевич. Теребило его не только желание добиться истины, но и потребность загнать учителя в тупик, задать вопрос, на который он наконец не сможет ответить. – А Кандаон женился на Терейне!

Учитель потёр рубцы в том месте, где предполагались брови:

- Я не говорил, что все мифы повествуют лишь о дурном. Вот миф о Замолксисе – боге-целителе, дарователе бессмертия. Разве не близок он к идеальному представлению о благе? А вот повествование о жестоких и безумных поступках Кандаона, особенно о том, как он поступал с врагами на войне – злая сказка. Её сочинили одни люди, чтобы держать в повиновении других. Ты же умница, зачем тебе эти бредни? Даки много веков уже не поклоняются Кандаону. А тебе, усилиями твоих предшественников, суждено править в добрые времена.

Знал бы учитель, какими они добрыми будут, эти времена! Ему повезло скончаться от лихорадки прежде, чем его бывшие соотечественники выкосили едва ли не всех мужчин в Дакии.

А ещё ему повезло не узнать, какие вещи начал читать ученик, выйдя из-под его руководства. Таблички, по-насекомьи испещрённые старинной дакийской вязью - коричневые, с багрянцем, словно плотные пластины высушенных сердец. А были ещё свитки из выдубленной кожи, странный вид которой заставлял задумываться, с какого живого существа её сняли... Всё это богатство он добывал у жрецов. Расставались они с ними нехотя, едва скрывая недовольство: не царское дело – возиться с богами! Тем более, отвергнутыми, полузабытыми… Его же увлекали в сумятице заклинаний и отрывков древних мифов скрытое могущество и всегда мерцающая чуть поблизости, и всё же поодаль, тайна.

Это составляло содержание его жизни с семнадцати до двадцати трёх лет. Это, а не постижение на деле трудного ремесла правителя страны, и даже не война. Война шла своим путём, царевич – своим. Они постоянно пересекались, но не сливались. Пожалуй, если бы он родился не в семье царя, предпочёл бы стать жрецом. Власть его никогда особенно не привлекала. Власть – нечто твёрдое, определённое, как лезвие меча. А область, где он чувствовал себя привольно, как сова в небе, была мягкой, плывучей, тёмной, полной еле шевелящихся теней... Отец поначалу был доволен, что за увлечением литературой Рима сын не забывает своего, родного; потом бранился, заставая его над разгадыванием древних надписей, пытался подсовывать взамен труды по фортификации и баллистике; ещё некоторое время спустя, вынужденный уступить, пробурчал примирительно (не извиняться же ему было перед собственным сыном!), что Деценей, первый из великих властителей Дакии, совмещал служение как царя, так и жреца...

Какому из богов было угодно, чтобы он потерял трон и страну ещё до начала собственного правления? Кому доставляет радость то, что именно теперь, с потерей всего, в нём проснулся властитель? Прежде он ощущал себя – через стихи и исторические трактаты – не менее римлянином, чем даком. Теперь, когда Рим раскрывает для него объятия, он станет сражаться против него.

Сражаться – в области теней.

***

Гай опасливо предполагал, что после ночного случая Децебал станет ему врагом. Но ничего не изменилось. Так же брели, скатываясь по горным склонам, увязая в кустарниках. Правда, попытка читать стихи увяла, не развившись: язык тяжелила усталость двух дней. Дорожные припасы израсходовались, под ложечкой ворочался голод. Так что ещё до полудня остановились сделать передышку. "Подожди, я мигом", - предупредил Децебал и надолго исчез. Вернулся весь перепачканный, с лицом, покрытым сажей, зато – держа за длинные уши двух зверьков. Обвислых, с жалобно свешенными лапами. Поверх серого меха задержались клочья белого, как последний снег на весенних полях.

- Выкурил зайцев из норы, - утомлённо швырнул он добычу на землю. – Разводи костёр, а я освежую.

Гай был тронут, хотя не сказал ни слова.

"Кто бы ещё стал так обращаться с пленником? – думал он, сложив в кучу сухие ветви и лапник и ударяя кремнем о кресало. – Кто стал бы кормить его тем же, что ест сам? Кто стал бы трудиться ради него?"

За едой оба размякли и подобрели. А Гай рассказал Децебалу, какой ветер его занёс в Восьмую добровольческую когорту римских граждан.

Один из любовных порывов привлёк его к черноглазой полногрудой матроне. Добропорядочная, казалась бы весталкой, если бы не замужество. Гая воспламеняли её густые сросшиеся брови и пушок над верхней губой. Мужская молва твердит, что приметы указывают на страстность. Может статься, внутри и скрывался огонь. Зато снаружи – скифский лёд! Уповая на то, что огонь рано или поздно растопит корку, мешающую ему свободно пылать, Гай испробовал на ней едва ли не все ухищрения, предписываемые Овидием в "Науке любви" для мужчин.

Правда, когда он наконец добился своего, пришло разочарование. Его величественная Юнона тоже читала "Науку любви" - только вариант для женщин. Не оттуда ли научилась скрывать недостатки фигуры? Её длинное туловище кроилось на великаншу. Ноги же были, мало того, что коротки, вдобавок покрыты беловатой сыпью размером с просяные зёрна. Эта сыпь так оттопыривала густые волосы на голенях, что красавица в нижней своей части казалась зверем, который в ярости поставил дыбом шерсть.

Как оказалось, это не было самым крупным её недостатком. Самым крупным недостатком любовницы Гая был её муж, который нагрянул домой в самый разгар откровенных ласк. Под крики любовницы, уговаривающей мужа, колотящего в дверь, подождать, пока она оденется, Гай сложился в три погибели, забравшись в корзину для провизии. В этой корзине матрона спустила его за окно, и уже оттуда он выпрыгнул с риском сломать ногу и побежал по ночной улице.

Тогда Гай дрожал за свою жизнь. Сейчас мог оценить смешную сторону происшествия – и расхохотался. И Децебал вместе с ним. Они хлопали друг друга по спинам, хватались за живот, катались по траве. Так искренне веселятся только в молодости. И только в компании друга.

***

Может быть, кому-то это покажется странным, но дакийский царевич ни разу в жизни ещё не убил человека. Он был на войне – но только как полководец. Ни разу не случалось ему сойтись в схватке с врагом – один на один.

А то, что предстоит ему сделать с этим молодым римлянином, своим ровесником, своим собратом по литературным вкусам – это даже на поединок мало похоже. Скорее, на казнь. Или убой скота.

А ведь у Гая такие же, как были у учителя, чёрные глаза. На шее, возле угла челюсти, проступает под смуглой кожей синяя жилка. Под мышкой, где панцирь и туника сбились на сторону, виднеются редкие длинные волосы. Перед смертью человек становится невыносимо телесен.

Или, может быть, тот, кто собирается лишить человека жизни, видит его особенно отчётливо – со всеми телесными подробностями? Которым не сегодня-завтра суждено сгнить, распасться, превратиться в ничто…

Тому, кто не знал дакийских лесов, показалось бы, что царевич бредёт по ним наобум, куда глаза глядят. Это не так. Он держал путь к цели. И целью этой было забытое святилище, лежащее вне всех дорог. Туда давно заросли дороги. Прошли века с той поры, когда в последний раз кто-то приносил кровавую жертву на алтарь из дикого камня…

Замолксис! Предатель! Даки верно поклонялись тебе, а что сделал для них ты? Обрёк их на смерть вместо того, чтобы даровать победу? Тогда – одно из двух: либо ты слишком слаб, либо… либо тебя нет!

Надо было раньше обратиться дакам к тому, кто силён. Кто привёл их молодой волчий народ на эту землю, заставил бежать прежде обитавшие здесь племена. Чьё почитание было оставлено ради почитания Замолксиса. Жрецы Замолксиса учили царевича, что почитание Кандаона прекратилось из-за отвращения к жестоким и мучительным обрядам его культа. Но разве то, что случилось с Дакией – не жестоко?

Правда, Кандаон просто так помогать не станет. Отдавая людям то, что они просят, боги тратят собственные силы – и имеют право на то, чтобы им за это платили. Причём платы требуют вперёд…

Чтобы не сосредотачиваться на том, чем заплатит он Кандаону за свою великую просьбу, царевич постарался вообразить, в каком облике явится ему Кандаон. Если верить преданиям, происходило это по-разному. Кто-то из жрецов видел волка величиной в изрядный холм, с разверстой пастью – на языке светились звёзды. Для кого-то из дакийских полководцев бог являлся россыпью мышей, несущих чуму. А простые воины видели, идя в победоносный поход, из которого многим не суждено вернуться, юного всадника с голым лицом, без бороды, что летел на коне рядом с ними, вооружённый копьём.

О последнем облике говорилось особо: видеть всадника можно только с одной стороны и в профиль, ибо он одноглаз, однорук и одноног. А что у него вместо другой стороны – разверстые внутренности, пустота или что-то более губительное… Никто не видел. А тот, кто увидел, уже не мог передать своего знания живым.

***

- Децебал, смотри-ка, хижина!

Переплетение деревьев прикрывало низкую постройку из огромных, грубых, необработанных камней. Трудно было бы её заметить, если бы не форма поляны. Среди густого леса - след упавшей с неба гигантской капли. Просека? Полынья? Изменённая временем стрела указывала на то, что первому взгляду представлялось холмом или буреломом – причудливым природным творением, на которое щедры горы.

- Мы сюда шли, да? Здесь будем ждать дакийских солдат?

- Да, подождём, - ответил Децебал. Гай обернулся: что у него с голосом? Но лицо молодого дака оставалось бесстрастно. Должно быть, ему захотелось чихнуть, потому голос и изменился.

- Вовремя! Посмотри, какие тучи. Вот-вот пойдёт дождь.

Опережая спутника, Гай побежал к низкому строению. Чем ближе, тем медленнее передвигались его ноги. И не только потому, что тучи, прорвавшись, выпустили жаркое до красноты марево закатного света, отменяя вероятность дождя. С каждой новооткрываемой подробностью строения оно нравилось Гаю всё меньше и меньше.

Издали казалось, что это бедная хижина, кое-как свалянная из камней каким-то неумехой. Но как же тогда грубая величественность этих стен? Нет, дворец, дворец – но угрузнувший, намеренно утоптанный под землю. Отчего-то представился хищный зверь, что вбирает запахи добычи, глотает слюну, сидя у себя в норе, куда может провалиться неосторожный… Гай встряхнул головой.

- Чего ты? – улыбнулся Децебал.

Да, так и есть. Что ему в голову взбрело? Глупые выдумки, детские страхи. Децебал знает эти места насквозь. Ведь не стал бы он добровольно идти в пасть какому-то неведомому хищнику, обитающему в подземных дворцах…

И тем не менее, делая первый шаг под сень крыши, сложенной из гигантских грубых плит, Гай опасливо предполагал, что вот сейчас в ноздри ударит дух подгнившего, ободранного с белых костей мяса… Нет. Конечно, нет. Ничего подобного. Ничего, кроме сырости заброшенного дома. В заброшенных местах мог бы поселиться хищник: лиса, или волк, или рысь. Но здесь не виднелось ни следа какого-либо животного.

Ничего живого. Ничего жилого.

Децебал легонько подтолкнул его в спину. Их совокупная тень закрыла свет, родив внутри сумерки. Зато потом… Гай вздрогнул. Что это со стенами? Их облепили причудливые насекомые? Или так разросся лишайник?

Ни то, ни другое.

Это было творение рук человеческих.

Тот, кто соорудил это большое, необычайно широкое и низкое помещение, позаботился о том, чтобы его украсить. И вкус к украшениям имел своеобразный. Невольно прижав ладонь ко рту, Гай рассматривал грубые, но выразительные изображения. Даже если бы не дух долгой заброшенной затхлости, из-за этих картинок могло стошнить.

Выбиты прямо в камне, заполнены почернелой от времени краской. Круги голов, чёрточки рук и ног. Так рисуют мальчики на песке. Но жестокостью от них разило – немальчишеской. Одни фигуры отрубали другим головы. Пронзали копьями – в грудь, в живот. Привязав на колесо, перебивали суставы рук и ног. Вокруг фигурок страдальцев стояло облако чёрточек. Похоже, когда-то они были… красными?

Но нечто худшее - о, гораздо худшее! - вырисовывалось в глубине помещения. Плоский широкий камень. Достаточно большой, чтобы распластать на нём человека. Бугристый – изъеденный потоками проливавшейся здесь крови.

Волосы встали дыбом на затылке, иголками прокалывая кожу. Гай вдруг всё понял – поздно! Как же он глуп – как последний раб на пристани! Обманулся отличным латинским выговором, чтением стихов… Варвар всегда остаётся варваром!

Стремительно, до всякого плана действий, Гай рванулся к выходу.

Бесполезно? Догонят? Но жизнь в сердце велит: беги!

- Беги! – весело крикнул Децебал – точно хищник, которому неинтересно нападать на дохлую или вялую добычу. И ринулся следом – наскочил сзади на спину, схватил за плечи, как в дружеской игре, только нажатие было сильнее дружеского. Схватив за подбородок одной рукой, рванул назад голову… Солдату померещилось, что снова в казарме, что Марций, который перед этим изъявлял некстати множество нежностей, пытается, обнимая сзади, силой сделать с ним то, чего ему совсем не хочется… Что-то резкое вошло под нижнюю челюсть, укололо в горло. Гай замахал руками, сгоняя осу боли. Разве такая малость может убить? Перед глазами закружились расплывчатые радужные пятна, руки налились тяжестью. Он прогонит острую осу Марция, но сделает это потом… потом…

***

Что вынудило царевича крикнуть "Беги"? Что велело разрушить всю сложную игру, которую он вёл с того дня, как узнал об окончательном поражении? Разве не пожалел бы, если бы римлянину в самом деле удалось скрыться? Трудно сказать. Когда тело дёрнулось в последний раз, марая красной липкостью кинжал и руки, царевича обожгла непоправимость того, что сделано. Но тотчас же стало легко. Если для Гая всё кончено – надо делать то, ради чего он привёл сюда пленного.

Скудный свет проникал только через проём для входа. С трудом различались изображения на стенах и надписи, сделанные старой письменностью. Чтобы разобрать и истолковать их все, надо было потратить лет десять. В запасе не оставалось ни суток, поэтому не стоило читать ни одну. Священное знание имеет такую особенность, что если выхватывать из него наугад там кусок, тут отдельную строчку, выйдет хуже, чем если совсем ничего не знать.

Лучше с открытым разумом ступить в неведомое, повинуясь получаемым оттуда приказам. Обнажить перед богами свою пустоту – чтобы в неё влилось нечто извне.

Сын царя освободил мертвеца от панциря, увеличивавшего вес тела. Придерживая ему голову, оттащил к жертвенному камню. Голову придерживал – не из жалости к тому, кому всё равно жалость больше не понадобится, а чтобы не тратить зря кровь, которая выбрызгивалась из вспоротого горла. Горло скалило желтовато-белые комочки жира. Вот странно: Гаю не до веселья, а смертельная рана ухмыляется… Дотащив, обрушил ничком и принялся выжимать, как спелый плод, давя кулаками на спину. Тот, кто уже не дышал, насильственно кашлял кровью, которая впитывалась в жертвенный камень. Ходили ходуном, плясали звёздными хороводами рисунки на камне и стенах.

Царевичу были безразличны сцены жестокости, так испугавшие Гая. Его ум споткнулся о символы. В основном повторялись два. Змея, кусающая свой хвост – символ времени, которое вечно пожирает себя, чтобы снова вернуться в одну и ту же точку; символ того, что всё неизменно – и всё прокручивается по кругу, снова и снова. Та же змея, только свернувшаяся спиралью – символ тайного учения, согласно которому ничто не повторяется, и всё на свете – и люди, и время, и звёзды – движутся всё дальше и дальше, к какой-то неведомой цели. Это известно каждому новичку!

Но что означает третий символ - не то совмещение, не то опровержение первых двух? Змея на нём свернулась спиралью – и после этого взяла кончик хвоста в рот, перечеркнув себя самоё.Нет истолкования! А между тем, символ крайне важен. Иначе зачем наносить его на жертвенный камень?

Ни капли на землю. Куда исчезает кровь? Неужели камень всосал её невидимыми порами? Больше, чем способен впитать… Может быть, это – совсем не камень?

Надавливать стало труднее… Что это – камень вырос? Не только он увеличился – размылось пространство вокруг. Стены раздвинулись – не стало святилища. Не стало леса. Небо надвинулось на землю, а на земле откуда-то возникли толпы людей, сколько их и не бывает, сколько не может быть живущих и в Риме, и в Дакии, вместе взятых. Звёзды упёрлись ходулями лучей в горы. Свернувшаяся в чёрных небесах спиралью змея укусила себя за хвост, усмехаясь драгоценным глазом. Царевич стал каплей жира в воде – крупной каплей, которая вот-вот распадётся на много мелких. Чтобы спасти себя от распада, требовалось сделать что-то ещё, в придачу к жертве.

Что-то ещё… Срочно! На этой стадии обряда не останавливаются.

"Кандаон, подскажи!"

Поставить заслон течению мысли. Сделать себя пустым – чтобы дать место божественной воле. Тело мудрее разума. Правая рука – в которой всё ещё был зажат охотничий нож – сама поднялась на уровень лица. Простая человеческая боязнь боли заставляла воспрепятствовать руке. Но то, что уже действовало в теле, знало лишь свою правоту. Острие кинжала укололо нижнее веко, и заросшую свежей бородой щёку обожгло ручьём крови. Неумолимо – к себе или к врагам? - царевич подводил лезвие под глазное яблоко, судорожно бьющееся в последнем стремлении уловить последние крохи темнеющего мира.

Мир накрылся болью. Она сияла режущим собранием солнц, кромсая тьму. Где он? Что творится вокруг? Пусто…

Он упал?

Кажется, он упал…

***

Очнувшись, он подумал, что жертвоприношение не состоялось: глаз на месте. По крайней мере, он видит обоими глазами – закоптелый потолок святилища, закатный луч, падающий в проём входа. Медленно и осторожно поднять руку. Поднести её к щеке. Липкость крови и что-то ещё студенистое… Но – зрение! Как?

- Вставай! – заполнил святилище голос. Резкий, надтреснутый. С капризным стремлением повелевать. Так разговаривает тот, кто долго был лишён власти и снова прибрал её к рукам.

Кто это? От попытки приподняться раненого мягко и медленно повело в забытье. Рот наполнился горечью. Это неважно…

Получилось!

Кандаон здесь!

И, осторожно повернув голову, царевич его увидел.

Облик его мог поразить любого дакийского воина – а особенно того, кто готовился к чему-то другому. В самом деле, Кандаон был гололиц – но никак не молод. Не будь он богом, предположили бы, что он прожил на земле не менее сорока человеческих лет. Кожа так бела, точно эти сорок лет проведены наглухо взаперти, в каком-то подземном заточении. Пониже надменного пухловатого лба - резкая линия бровей. Губы красны от крови, пролившейся в жертвенный камень. В глубокой ямке подбородка – тоже покоричневелый след.

А одежда – невиданная, ни на что не похожая. Верно, так одеваются боги? Чёрный плащ с высоким стоячим воротом. Под ним – лунного сияния белей - рубашка. Под горлом – на ленте – золотая, с лиловой каплей камня в сердцевине, звезда. Чёрные штаны доходят до узконосых постолов, сшитых из кожи блестящего чёрного зверя, какие не водятся в лесах Дакии.

Острым носком этой небывалой обуви Кандаон отшвырнул выжатое до капли тело, которое уже не было ни молодым, ни красивым, ни просто живым. Уселся на камне, который оказался сух, точно на него не пролилось ни капли. Протянул руку царевичу:

- Ну, вставай. Чего зря валяться? Пока ты зрячий, поговорим.

- Я ослепну? – Царевич поднялся сам, шатаясь от слабости, но избегая прикоснуться к руке Кандаона. К его пальцам - белым, мучнистым, точно коконы ночных бабочек. В детстве царевич расковыривал эти толстые, прилепленные к ветвям коконы и давил ногами крохотные красные яйца, похожие на круглые зародыши неведомой болезни. Об этом отвратительно было вспоминать потом. Но тем настойчивей он расковыривал заострённой веточкой мучнистую хрупающую корку. Мерзость притягивает мальчишек сильней, чем красота.

Неужели наружность Кандаона – тоже корка? А внутри – красные зародыши. Вот-вот растреснется, распадётся на части! Выпустит ночь бабочек с мохнатыми пыльными крыльями! Налетят, сгустятся тучей, обсядут лицо, зацарапают волосатыми ножками в опустелой кровоточащей глазнице, которая до сих пор почему-то не болит…

- Ослепнешь? Для этого мира – нет. Для моего – скоро. Пока во мне действует подаренная тобою кровь, я видим для тебя. Но ты, полагаю, сделал это не бескорыстно. Говори: что надо?

Царевич сглотнул горечь в горле.

- Дакия погибла.

Кандаон буднично почесал ногтем щёку, соскребая приставшую еловую иголку. Неужели пробирался лесом, как человек? Ногти – неприятно длинные, слегка изогнутые.

- После того, как даки отшатнулись от меня ради Замолксиса, почему меня должны волновать такие подробности?

И облизнулся.

Кровь юноши, который любил стихи, мечтал вернуться домой – на этих губах, извилистых и язвительных? Выпил крови, закусил глазом… Теперь только царевич понял, отчего прекратилось почитание Кандаона. Он провёл наедине с древним богом меньше минуты, а воздух между ними уплотнился от неприязни – хоть руби мечом. Почему? Ведь Кандаон держался совсем запросто! Не чванился, не требовал коленопреклонений. Но в движениях его белейших мучнистых пальцев, в покусывании красных губ угадывалось такое презрение, будто люди – даже дакийские цари – были для него не более чем животными. От коров не требуют коленопреклонения. Их просто едят.

Гордый царевич не привык сознавать себя ничтожеством! Всё тело выворачивалось наизнанку, будто прикоснулся к чужой рвоте. Такой бескорыстной чистейшей ненависти, как к этому вероятному союзнику, он не испытывал ни к одному врагу!

Тем пристальней зрение впивало каждую подробность. Двойную морщинку в правом углу рта. Жирные подвижные брови с выбившимся длинным волоском. Лиловую сердцевину звезды, поймавшей закатный блик. Будто чтобы вспоминать и содрогаться после. Точно красные зародыши седых бабочек…

- Дакийские цари – потомки Терейне, дочери Стримона! К тебе взывает твой правнук!

- Терейне? Кто это? А, та придурковатая шаманка, которая видела меня в каждом углу, даже без жертвоприношения. При её образе жизни она могла забеременеть от кого угодно. Но может, и в самом деле ребёнок был от меня. Мне-то что за дело? Я предлагал ей кое-что получше, но она испугалась в последний миг. Может, ты окажешься посмелее? Как-никак, мужчина.

Говоря это, Кандаон не отрывал от царевича взгляда, неподвижного, точно у змеи, кусающей себя за хвост. Трудно заглядывать в эти глаза, поэтому не определить, какого они цвета. Может, зелёного – цвета змеиной чешуи?

- Величайший, - царевич лихорадочно вспоминал титулы Кандаона с древних табличек, - тот, кто стоит между жизнью и смертью, целитель, дарователь побед! Неужели всё равно тебе, что народ, созданный твоей волей, найдёт гибель в поражении? Неужели не поможешь хотя бы отомстить за него?

- А, так ты хочешь мстить? Это мне нравится. Ты страдаешь? Это мне нравится ещё больше. Знал бы ты, каковы мои страдания! Ты, по крайней мере, имеешь тело…

- Тоже мне преимущество! – Царевич отбросил потуги на величие древних титулований божества. – Тело могут ранить. Ему постоянно требуется пища и одежда. Даже если не убьют в сражении, всё равно тела хватает на семьдесят, самое большее на сто лет. В конце – болезни, трясущиеся ноги, седина… Недаром мы радуемся, провожая покойника к Замолксису - туда, где не нужно больше тело!

Ох! Не стоило упоминать при Кандаоне его давнего врага. Исчезнет? Разгневается? Но Кандаон растянул губы – в улыбке столь же твёрдой и длинной, как его желтоватые ногти.

- Ты прав! Но – если бы тело было бессмертным и неуязвимым? Если бы каждая рана на нём зарастала вмиг? Если бы ни одного седого волоса не прибавлялось?

- Хорошо бы! Но так не бывает.

- Почему? Потому что запретил Замолксис – этот небесный чурбан, завидующий счастью людей? Грязный боров! Немая рыба! Тупая лошадь! Луна ему на голову!

Царевичу показалось, что Кандаон, который только что помянул краткость срока действия крови, слишком безрассудно тратит его на крик и ругательства. Но Кандаон уже справился с собой – покашлял, попёрхал, очистил голос, вновь придав ему глубину и величие:

- Как прекрасна земля и всё, что её наполняет! Сколько наслаждений предоставляет она! Почему Замолксис не дал человеку ещё и молодость без старости и жизнь без смерти? Разве это справедливо?

- Я ненавижу Замолксиса, как и ты!

- Думаю, меньше: между нами долгая распря… Но твоя ненависть - это мне в тебе тоже нравится. Так ты признаёшь, что я могущественнее, чем он?

- Хотелось бы проверить.

- Сперва признай!

Вокруг раздвоившейся фигуры Кандаона полыхнуло белое пламя, и царевич не решился больше дерзить богу. К тому же, это не ложь: таких чудес в храмах Сармицегетузы и на самом деле не было видано.

- Признаю, что ты могущественнее, чем Замолксис.

- Я давно не получал жертв. Настоящих жертв. Ты принесёшь их мне?

- Исполню всё, что ты скажешь.

- Так! Теперь надо поторопиться: этой крови, что ты мне принёс, может не хватить. По-прежнему – месть, так? Ты не пожалеешь, что отдал глаз: зато оставшимся увидишь страх и смерть римлян. Мы станем с тобой едины. Ты потеряешь нечто от себя, зато найдёшь нечто большее себя. И ты узнаешь, что значит змея, свитая в спираль, но кусающая свой хвост…

Голос Кандаона приближался – вот уже он звенел внутри головы… Приближалось нечто очень большое – невиданное. Треснула пополам ткань пространства, окутывающая это святилище, и этот лес, и эту страну. Чрево вздулось беременностью – причём в чреве помещался он сам, и этот он стремился выйти на свет, но только рвал и рвал себе же внутренности. Внутри тела шло сражение стихий: справа полыхал огонь, слева заставлял деревенеть холод.

И вдруг всё прекратилось.

"Есть ли ещё у меня - я?" - спросил царевич кого-то, кого не мог больше видеть. Но ответа не получил.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)