ГОЛЕМ
Чума

Чума

А во времена, когда во Франции короля скинули, славное было не-мёртвым житьё!

Солнышко закатилось, но боярин Ипате не спешит подыматься из гроба. Той виконтессе, к которой он ещё при короле в окошко прилетал, очередь на гильотину подойдёт ближе к утру. Всё болтали, дескать, кровь у неё голубая, а оказалась, как у последней крестьянки, красная. Правда, утоляла голод и была вкусна. Поглядеть, как прольётся, когда отрежут виконтессе на гильотине голову. Вдруг да поголубеет?

Спесив здешний народец не в меру. Где Дунайские княжества, вовсе не знают, а чуть заикнись, что оттуда приехал – почитают за дикаря. Сами они дикие! Кириллицей ни читать, ни писать не умеют, года исчисляют не от сотворения мира… Вот потому-то у них всё в головах и помешалось. Изрядно ума лишились: старый свой мир разрушили, на его месте новый утвердили и от сего неправедного сотворения годы считать пошли. Месяцы в честь овощей называют – чистое позорище! Только и заботы, что бы ещё выдумать почудней, лишь бы не по-прежнему.

Ничего, милые, будет вам "не по-прежнему"! Ещё сами удивитесь, сколь не по-прежнему-то будет! Уж если сами напросились, так сослужат вам славную службу не-мёртвые из Румынской Земли. Когда ж ещё и разгуляться не-мёртвому, как не теперь, когда вокруг сплошная неразбериха?

Что там? Хлопнула дверь? Значит, довольно лежебочничать: зажигай, боярин, свечу да иди встречай. Государь пришёл! Да не один! Сосватал себе невесту на одну ночку. Волосы неприбранные - как вороново крыло, сосцы – хоть двойню здоровяков кормить, сама стройная, как лиственница на склоне горы. Одеть бы её как подобает – была бы красавица. А то вместо рубахи одно название, на голове шапочка наподобие тех, что в Румынской Земле древние даки носили, юбчонка синяя едва до щиколоток… и красавица всё равно.

– Добро пожаловать в мой дом, Изабелла!

Изабеллой, значит, звать. Почему вокруг государя такие Изабеллы вечно вьются – только нагибайся да подбирай? Почему до боярина Изабеллам дела нет? Эх, ясно почему: на седую бороду этакие рыбки не ловятся. А государь – муж из себя видный. И платье здешнее носит ловко, точно родился в нём. А для Ипате все эти рубахи с кружевами, камзолы да короткие штаны – как курице конская сбруя. Вот и приходится, чтобы питаться, либо усыплять, либо насильничать. Насилие ему не больно по нраву – значит, усыплять. А народец здешний уж до того неугомонный – пока усыпишь иную, семь потов сойдёт. Да ещё во сне стонет, дрыгается – того и гляди, кто-нибудь услышит и прибежит. Так и аппетит потеряешь!

Эх, государь, государь, надсмеялся же ты над боярином, когда жизнью-после-смерти его в таких-то летах наградил! Трудно старому в не-мёртвых…

Изабелла голову задрала – чуть шапка не слетела. Разглядывает низкий дощатый потолок, по которому мечутся тени. Ей будто бы уже не так весело.

– Так это твой дом? А зачем все окна забиты? Надо же, ни стола, ни стульев… А это твой слуга? Тут как в погребе, а ты ещё нанимаешь слугу.

– Я его не нанимаю. Он много лет служит мне безо всякой платы.

– Гражданин! – Ну вот, теперь к боярину речи провозглашает! - А ты знаешь, что природа создала нас свободными и равными, и каждый свободен распоряжаться собой как хочет? И если он тебе не платит, ты вовсе не обязан ему служить!

– Браво, Изабелла! Но не трудись: он ни слова не понимает по-французски.

Изабелла на минутку призадумалась.

– Всё-таки, если бы я не видела тебя с Робеспьером, сказала бы, что ты самый настоящий враг. Но ты мне нравишься. Я никогда таких не встречала.

И не встретишь. Сказал бы тебе это боярин на чистейшем французском наречии, коим полста лет владеет не хуже любого парижанина. Но коль государь не велит ему уста растворять, так тому и быть.

По знаку государеву ставит боярин подсвечник на пол и уходит в соседнюю комнату. Оттуда всё слышно.

– А откуда ты приехал?

– Из Румынской Земли.

– Это там, где Рим?

– Нет, немного подальше. Но мы, румыны, – потомки древних римлян. Когда император Траян завоевал Дакию... Впрочем, имя Траяна для тебя – пустой звук.

– Вот ещё, знать каких-то древних королей! А у вас водятся львы?

Государь расхохотался.

– На что тебе львы, Изабелла?

– Просто так.

– В моей стране нету львов. Зато есть волки. А в старину попадались и драконы – огромные крылатые змеи. Каждый герой должен был сразиться с драконом. Потому-то их и не стало в наши дни: ни драконов, ни героев.

– Ну, это сказки! – Ишь, какая догадливая! – Расскажи мне о себе что-нибудь настоящее.

– К чему? Довольно того, что мне о тебе известно всё.

– И что же такое тебе известно?

– Ты – патриотка Изабелла, которая неделю назад славно изобразила перед толпой богиню Свободы с обнажённой грудью.

– Это все знают.

– Ты – Изабелла, которая года два назад утратила цветок девственности на чердаке в объятиях какого-нибудь распалённого Жана или Жака.

– А вот и неправда! Его звали Антуан!

– Допустим, его звали Антуан... Проведав о чём, мать тебя выпорола, но, по-моему, средство запоздало и не оказало желаемого воздействия.

– Подумаешь!

– Углубиться в прошлое или описать события за эти два года?

Шорох. Возня.

– Стой! Не сердись. Какое нам дело до прошлого? Вчера тебя не было, завтра тебя не будет, а сегодня ты есть, такая красивая... такая... живая...

– А-а ты почему холодный?

– Зато ты тёплая... согрей меня...

– А-а-а-а-а!

Сильна же она голосить! По стуку судя, ещё и брыкается. Всех соседей перебудит. А и ладно, пускай будит. Никто спасать не прибежит. Натянут на уши колпаки, спрячут головы под подушки – и дальше давай храпеть. К тому, что людей убивают, привыкают так быстро! Быстрей, чем к овощному календарю.

Изабелла затихла. Зато поползли через стену звуки, знакомые любому не-мёртвому. Сосанье, влажное причмокиванье. Хоть боярин с государем давно, почитай, ближе некуда, двести лет в соседних могилах спали, а всё же стыдновато. Всё равно как если бы когда оба живыми были, государь поставил бы логофэта караулить своё супружеское ложе.

А и ладно! Если государю не стыдно, ему-то с какой стати краснеть? Франция – страна еретическая, а потому развратная: здесь, бывает, ещё не такое творится. Опять же, революция. А в революцию всё не по-прежнему. Точно в детской потешке:

Месяц, звёзды он насквозь

Видел вдоль, и вкривь, и вкось…

- Боярин, ты где там? Поди сюда!

Кончилось! Тело полунабитым мешком обмякло на полу. Рубаха разорвана до пупка. Голова завалилась набок. От уха до ключицы – вывороченная мясная борозда, точно проведённая злым маленьким пахарем. Лишь по краям на коже поблёскивают бусинки красного жизненного сока. В пальцах с ногтями, в которые не пробралась ещё синева, зажат вырванный клок государевых волос.

У государя лицо раскраснелось, как всегда от насыщения. Потирает щёку: будто кошка лапой царапнула!

- Нехорошо ты, государь, её располосовал.

- Сама виновата. Если бы за своё девство так сражалась, как за свою кровь, была бы святая. А так… Отволоки её на улицу подальше от нашего дома и брось на видное место. Её в Париже многие знают. Похоронят.

- Похоронить-то похоронят – поверх земли не оставят. А вот предадут ли христианскому погребению?

- А тебя с чего это заботит, боярин?

- Так ведь ты, государь, вроде хочешь, чтоб стала она одной из нас? А всем известно: не-мёртвые только из тех получаются, кого отпели чин по чину и погребли в освящённой земле.

- А вот мы как раз и проверим. Поставим физиологический опыт. Коль закопают её без попа, а она всё-таки встанет – значит, это всё суеверие.

***

Светила луна, и бродяга, что приютился на свежей могиле близ ограды кладбища, вздрогнул. Лунные лучи пронизали его глаза через веки, подняли со дна души беспокойный сон. Бродяга сел, отёр лоб от росы. Некуда идти. Не к кому идти. У него не осталось близких. Ту, кого единственную назвал бы близкой, закопали несколько часов назад.

Они росли на соседних улицах. Матери стирали бельё для богатых, дети играли в мыльной грязи. Изабелла уже к семи годам была хороша, как цветок розы. Родители мечтали вслух: подрастёт – выдадим за лавочника! Соседскому мальчишке – ни капли надежды. Он думал, всё переменит революция. Долой богатство, долой знатность! Пусть не остаётся ничего, кроме любви! А революция развела их с Изабеллой дальше, чем родители и лавочники.

Сегодня её зарыли без гроба, обернув в синее знамя. Произносили громогласные речи. Изабелла, ты была революцией! Такая же сильная, непостоянная, страстная. Ты воодушевляла всех, но отдавалась лишь достойным. Мы не забудем тебя! Мы отомстим за тебя! Ты останешься бессмертна в наших сердцах, как героиня древности!..

Земля заколебалась. Первый, слабый толчок. Его легко перепутать с головокружением, особенно спросонья.

Бродяга утирает с лица – то ли росу, то ли слёзы. Дорого ли стоят надгробные речи? Ложь! Сплошная ложь! Как и сказки священников о воскресении. Никто не воскресает. Никакая любовь не длится вечно. Лишь смерть и одиночество – всеобщий удел…

Новый толчок. Сильнее. Несомненнее. Что это? Землетрясение? Бродяга, отпрыгнув, ухватился за ограду. Забыв моргать, уставился на то, что продолжает казаться вывихом сна.

Земля трясётся, расседается. Но не всюду. Только над свежей могилой! Холм взбухает нарывом, лопается – и в обрывках знамени вырывается на воздух голова. Всклокоченные волосы – чернее комьев земли. Губы – разорванный кровоподтёк. Глаза текут золотым невидящим пламенем. Вслед за головой из земли вырастают белые до синевы плечи. За плечами – руки, от которых отваливаются гроздья червей…

Тут уже бродяга не выдержал – и бросился наутёк от той, которую мечтал назвать своей невестой. Перепрыгнул, не помня как, ограду, которую в другом состоянии мог бы только перелезть. По улицам, кривым, точно русла рек, проложенные кровью, бежал, крича, что революция привела на землю конец света, что покойники встают из могил!

Вставшая из могилы Изабелла показала вслед бродяге язык. Лунным лучом истончась, проскользнула сквозь прутья решётки. Закуталась поплотнее в остатки знамени, ставшего ей саваном. И, едва касаясь босыми подошвами навоза парижских мостовых, пошла к тому, кто лишил Изабеллу её прежней, живой жизни.

***

Очень скоро она добралась до знакомого дома. Пробуя новое, но откуда-то чувствуемое умение, повела рукой – и замок расщёлкнулся, дверь едва не слетела с петель. Государь и боярин улыбнулись навстречу новой не-мёртвой.

Изабелла – дитя простонародья – не оценила учтивого обращения. Вытаращила глаза, скривила пальцы когтями и кинулась на государя – расцарапать ему лицо во второй раз. Но Ипате перехватил её и совсем не сильно нажал сзади на плечи. От этого могучего прикосновения Изабелла шлёпнулась с размаху на пол и расплакалась, размазывая слёзы ладошкой, испачканной в могильной земле.

– Такие, как ты, добром не кончают, – размеренно выговаривал ей государь. – Всё равно лишилась бы головы на эшафоте, или получила бы кинжал под рёбра, или камень с крыши упал бы на тебя, если бы ты, благодаря своему легкомыслию, не получила от меня жизнь-после-смерти. Поразмысли-ка, что тебе больше по нраву: бессмертие, пусть даже лишённое некоторых преимуществ обычной жизни, или полное небытие, обещанное вашими философами... Как, перестала слёзы лить? Подыми её, Ипате.

Боярин приказание исполнил. Вдобавок вытер Изабеллино лицо подолом её савана. И туда же высморкал ей нос, чтоб не хлюпала, разговаривая с высоким властелином.

- Звать меня отныне будешь государем. По-румынски "мэрия-та" – всё равно, что "Votre Majeste".

– Так ты король так, в своей стране? А почему...

– Я правил Валахией давным-давно, – объяснил Дракула и взглянул на неё так, что она поняла: время вопросов окончилось.

– Слушаюсь, государь! Но я… не понимаю… Как это со мной произошло? И что это?

- Когда Бог гневается, на людей нападают болезни. За грех распутства на волю вырвался сифилис. А коль скоро у вас во Франции разбушевался атеизм, здесь требуется эпидемия пострашней. Грехи плоти – грехи естественные. Атеизм – грех неестественный. Значит, и болезнь он должен породить – сверхъестественную. Атеист верит, что в мире нет ничего, кроме того, что видят его собственные глаза. За это он увидит собственными глазами то, во что не сможет поверить.

- Всё равно не понимаю.

- Потому что не знакома с достижениями науки. Если посмотришь сквозь сильное увеличительное стекло на каплю воды, увидишь множество маленьких тварей, что порождают заразные болезни. Демоны или ангелы, естественные создания или сверхъестественные – кто их разберёт! Учёные люди зовут их микробусами. Мы – микробусы в человеческий рост. Поняла?

- Всё равно…

- Слушай, Изабелла, ты голодная?

- Да. Очень!

- Вот и всё, что тебе требуется понять. Отпусти её, Ипате.

***

Из глубин земель, заброшенных без надежды в пасть истории, из недр Восточной Европы, из областей чуждого и неведомого – откуда это взялось? Что это за хворь, которая не ведает пощады? Занесли ли её на лапках мухи, втекла ли она в древними римлянами построенную канализацию через сточные воды, зацепилась ли за кожу повидавшего виды торговца – как знать? Ночь опускается пологом, пропитанным гнойной отравой страха. Вечером человек цвёл, утром – в чумной яме на кладбище.

Но разве это чума?

Нет, какая-то неизвестная болезнь. Жесточе казней, безжалостней трибунала. Ни озноба, ни лихорадки, ни сыпи. Ранка – чаще две – на шее, но совсем без крови. Тело после смерти не коченеет, остаётся гибким. Вывозят на рассвете целыми телегами.

Все старые города похожи на змеиное гнездо – строились кругами. И теперь всё чаще кажется, что в гнезде, именуемом Парижем, завелась гигантская змея. Когда она свивается и развивается, подрагивают стены. Чешуйками слетает старая извёстка, обнажая красно-мясистые лишаи кирпича. Никто не может быть спокоен, даже у себя дома. Спокойствие – лишь на кладбищах.

Доктора медицины сняли парики, охлаждая перегретые головы: по Парижу гуляет болезнь, не похожая на все другие. Обычно во время эпидемий первыми падают слабые, старые, уязвимые. Тут жертвы – все, как на подбор: сильны и ничем ранее не болели.

Эпидемия множит слухи, один безумней другого. В трактирах, в Конвенте, на площадях, в революционной армии – всюду, понизив голос, поминают Синюю Маркитантку. Возле домов, которые посетило несчастье, якобы видели женщину в синей фригийской шапочке, белой блузе и синей юбке. Под передником она прячет корзину с бутылками красного вина. Тут-то и скрыто зло! За бутылочным стеклом плавают мелкие, кровяного цвета, зародыши. Попадая в кишки, зародыш меньше чем за час вырастает в червя с острыми зубами и высасывает изнутри своего владельца напрочь. А когда вырастет, выходит наружу. Оттого и ранка на шее.

Кто-то верит слухам, кто-то не верит, но никто больше не пьёт вина, особенно красного, в убыток кабатчикам. Однако Синяя Маркитантка хитрее. Она вливает людям в губы свой дьявольский напиток по ночам, когда они спят…

Её зовут Маркитанткой. А ещё – шутливо – Гильотиной. Потому что и маркитантка, и гильотина не делают различия между роялистом и якобинцем, старым и молодым.

Точь-в-точь, как чума.

***

А пока живые дрожат перед вымыслами, правда ещё губительней. В заброшенных подземельях под Парижем, в римских катакомбах собираются те, кому не лежится на кладбище. Жаны, Жаки, Антуаны, Мадлен и Мари – все встревожены. Далеко не все ведут себя мужественно и спокойно. Кто-то заливается слезами. Кто-то впадает в полоумное веселье – от того, что нечего больше терять. Никто больше – ни роялисты, ни революционеры – не отнимут имущество. Не отнимут больше на эшафоте и саму жизнь – тело обрело новые свойства. Самая тяжёлая рана заживает быстрее, чем прочтёшь "Ave Maria". Зато солнечный свет невыносимо слепит глаза и оставляет язвы на коже. Те, у кого были нательные кресты, выбросили их – ценой глубоких ожогов…

Они растеряны. Они ждут кого-то сильного и мудрого, кто объяснил бы им самих себя.

И мудрый – является. Глаза его красивы и ласковы. Облик мужествен, но исполнен сострадания и любви. Голос негромок, но когда он раздаётся, замолкают все, так что слышно каждое слово.

- Дети мои! Все вы видели в церкви изображения ангелов, которые пламенными мечами несут нечестивцам смерть У вас нет пламенных мечей, но силы не меньше, чем у ангелов. Старая Франция накопила грязи до небес. Чтобы воздать ей по заслугам, явились якобинцы. Но и они, в свою очередь, заслужили расплату. Кто бы ни пришёл им на смену, их также будет за что наказывать. Ибо нет безупречных государств, как нет безупречных людей. Одни мы – не-мёртвые – стоим надо всеми. Мы – высший суд и высшая власть.

В толпе затихают слёзы и смех. С каждой минутой всё сосредоточеннее. Она перестаёт быть толпой, перерождаясь в войско.

- Властью моей и Бога, - звучит голос мудрого и сильного, - вершите всё, что вам подсказывают ваши здоровые побуждения. Забудьте всё, чему вас трусливо учили матушки и тётушки. Ничто из того, что творится во имя Бога, не может быть дурным!

- А если мы исполняем волю Бога, - робко спрашивает кто-то недоверчивый, - почему мы не можем прикоснуться к кресту?

- Да, да! – поддерживают его другие. – А меня обожгла освящённая облатка!

- На меня брызнули святой водой – она вызывает корчи! Почему так?

- Да потому, что вы стали доступны горнему миру! – Этот, мудрый, ни на минуту не допускает смущения. – Потому, что вы впервые видите и ощущаете могущество, которым наделяет Бог все эти предметы! Для живых это недоступно. Они способны лишь, как свиньи, бросать святыни в грязь. Они коснеют в своём невежестве.

Он переводит дыхание, как опытный оратор.

- Если хотите, можете наделять их своим знанием, творя новых не-мёртвых. Если нет – убивайте просто так. Сейчас я расскажу вам, в чём разница между первым и вторым способом. Слушайте внимательно…

У каждого создаётся впечатление, будто сильный и мудрый обращается лично к нему. На самом деле тот, чья мудрость превосходит даже его (весьма и весьма немалый!) возраст, уже выделил из толпы тех, кто сохраняет спокойствие в этом бедламе, не заражаясь чувствами толпы. По всей вероятности, именно эти выживут. И когда отбор, всегда совершаемый на войне, вынесет уцелевших к его ногам – из этих, выживших, можно будет сформировать на этой земле провинцию, как это делали его предки-римляне.

Но есть ещё одна его подданная, которую он не станет испытывать на выживание. Она может рассчитывать на его особую благосклонность благодаря её ловкости. И её соблазнительности. И её аппетиту…

***

– Государь, революция погибла.

– Да, это так, Изабелла.

– У тебя такая сила, что же ты Робеспьера-то не спас? Ведь он был твоим другом!

– Мы не друзья живым, Изабелла.

– Государь, - вмешался Ипате, - ты только вспомни, что и мы с тобой прежде живыми были! И нет такого не-мёртвого, кто не был бы живым… Чего удивительного, если девица по своей доброте жалеет того, с кем при жизни зналась?

– Жалею? Не слишком. Только, – Изабелла вздохнула, – добывать пропитание стало сейчас труднее, чем при нём…

– Да, это так, мои милые подданные. И это ещё не всё. Предвижу, что впереди долгая война. Новый правитель, чтобы французы не убивали французов, пошлёт их убивать итальянцев, испанцев и немцев. А в Париже станет спокойно. Похождения местных упырей заметят. И если на место материалистов придут люди без предрассудков, они попросту применят к ним все те испытанные средства, которых ты, Изабелла, так боишься. Так что придётся многому обучить новичков. Пусть примеряются ко всякой неровности почвы и ко всякой бреши в законе. Пусть освоят необозримое пространство пустот, на которых стоит город

Изабеллу предвидение грядущих трудностей заставило вздохнуть.

– Что касается меня и Ипате, мы покидаем Францию. Не по своей воле мы расстались с родиной, и больше ста лет не видеть её – тяжело для нас. Нет ничего прекраснее, чем покоиться в родной земле. Станем тихо почивать под охраной стен замка...

– Какого замка, государь? – подозрительно спросил Ипате. – Что ты задумал?

– Не только задумал, а исполнил, Ипате. – государь развернул какое-то письмо. – Выморочное имущество, на которое я предъявил права. Процесс тянулся два года, но он выигран. Выгодное место. Отдалённый замок в Карпатах, среди лесов... Не в Снагов же возвращаться! Помнишь, Ипате, как мы с тобой, от монахов убегая, переправлялись через озеро? То-то! В замке лучше, как ты считаешь?

Изабелла слушала с открытым ртом.

– Государь! А я? Возьми меня с собой!

– Разве тебе не будет приятнее среди своих?

– Приятнее?! Как же! Знаешь, у скольких в Париже руки чешутся расквитаться с Синей Маркитанткой? Только и ждут, когда ты оставишь меня на растерзание!

– Надо подумать. Твоё поведение не всегда было безупречно.

– Ах, сударь! Жизнь так коварна, а выжить так трудно… Но я обещаю исправиться!

– Возьмём её, государь, - вступился Ипате.

– Ладно, согласен. – Изабелла захлопала в ладоши. – Тогда – два дня на сборы. Замок готовится встречать господина графа, его слугу...

– И его жену! – быстренько сообразила Изабелла.

– Не позорь меня, Изабелла. У меня жена была – не тебе чета.

– Прости, государь, – поклонилась Изабелла.

***

Темновато и душновато с непривычки в гробу. А всё-таки хорошо! Боярин уже и позабыл, как это – путешествовать. Давненько это в последний раз было. И боязно, что обнаружат, и – хорошо. Везут тебя, мерный лошадиный ход укачивает, как младенца в люльке. Много сил на такое не требуется, а потому есть не хочется. Можно спать, спать, спать… Видеть сны про то, что было, и про приближение родных мест.

Ну, уж в еде-то не-мёртвые сейчас не нуждаются! Что до государя, сказать трудно, а Ипате насытился так, что хоть лет десять из гроба не вылезай! Нет, десять, пожалуй, многовато. Но на полгода уж точно хватит сытости! А за полгода их как-никак до Карпат дотрясут.

Ох! Остановились. Разговаривают. Только бы не стали гробы вскрывать!

- Что везёте?

- Трупы.

- С какой стати? Куда?

- Один иностранец со слугами. Все погибли в эпидемию. Завещал похоронить себя на родине.

- Откройте ящики.

- Вы не боитесь заразиться?

- Повторяю: откройте ящики! Таково требование комиссара! Может, там драгоценности, награбленные в революцию?

Ну вот! Стук по крышке, пронзительное цвирканье: похоже, гвозди выдёргивают прямо саблей, кладя её плашмя. Боярин зажмуривает глаза и старается лежать мертвее мёртвого. Для правдоподобия скривил рот, выставив передние зубы, вывалив между ними кончик языка. Свежий ветер опахивает лицо. Дневной луч припекает кожу, но двигаться нельзя, нельзя-я-а-а двигаться…

- Закройте! Скорей закройте! Фу-у, какая мерзость, я неделю спать не смогу!

- А то ли ещё мы видели в Париже в разгар эпидемии!

- Да, прискорбно… А как звали иностранца?

- Сейчас посмотрю по документам: Дру… Дра… какое-то непроизносимое имя…

- Ну ладно: главное, печати в порядке.

- Так можно ехать?

- Трогай! Вези отсюда свою заразу!

Да, невеликого умишка здешний народец: не только о таком великом государе не слыхали, но даже прочесть не в силах толком, как его звать. Эх, если б государь мог сейчас говорить – что сказал бы?

Наверное, даже по-французски изрёк бы что-нибудь красивое. Вроде вот такого:

"Тщеславие – свойство мелких натур, Ипате. Мне глубоко безразлично, запомнят ли французы моё имя. Важно, что сделанного мною им не забыть никогда."

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)