ГОЛЕМ
Дорога

Дорога

Пыльные одуванчики произрастали среди шпал – запылёнными появлялись уже из земли. Рядом загорали на железнодорожном солнце белые гранёные зёрна гравия. Поезд "Бухарест – Бузэу – Сучава" №38829 "Штефан Великий" отправился со второго пути Северного вокзала совсем недавно, но уже возникло подозрение, что он опоздает. На пятнадцать минут дольше положенного графиком срока застряли в Плоешти, и пассажиры, беззаботно рассыпались по самым отдалённым краям платформы. Покупали варёную раннюю кукурузу и семечки.

Мирчу прелести частного предпринимательства не влекли: следовало экономить. На билет до славного города Сучава, столицы Южной Буковины, улетела половина последней в жизни стипендии, а занимать у родителей – для этого он был слишком горд. Потому он просто гулял по платформе, огибая продающих и покупающих. В надписи "Плоешти" на станционном здании была надбита первая буква. На клумбе оранжево полыхали бархатцы. На свеже-голубой, как девичье платье, скамейке висела белая табличка "Служебная". На возу по соседству со скамейкой расселась цыганка, роскошными пёстрыми рукавами обнимая шестерых своих отпрысков – мал-мала-меньше. А Мирча просто гулял, дыша привокзальным воздухом и вспоминая, что Плоешти ведь с конца шестнадцатого века известны как торговое местечко, они развивались как транзитный пункт для товаров, которые направлялись в Трансильванию по долине Праховы.

Поезд испустил шипение, непонятно откуда – то ли из электрической утробы, то ли от резины дверей. Пассажиры кинулись по вагонам, как во время стихийного бедствия. Один Мирча проигнорировал этот заурядный современный звук. Он был занят более важным вопросом, стараясь добыть из недр своего студенческого мозгового багажа: когда в летописях встречается первое упоминание о Плоештях? "Штефан Великий" медленно, однако постепенно входя во вкус скорости, потянулся вдоль платформы на север. "С четыр-... да, с четырнадцатого века!" – успел додумать Мирча, в два прыжка догнав свой вагон и вскочив в тамбур. Проводница ойкала, наверное, целых две минуты, не то восхищённо, не то негодующе.

Конечно, это был четырнадцатый век! Когда румыны ездили ещё не на поездах, а на возах, запряжённых волами или буйволами...

Мирча пристроился возле окна в стареньком, но не слишком грязном купе. Выловил из туго набитой дорожной сумки "Практическое пособие по археологии". Народ рассказывал анекдоты. Делился впечатлениями. Подводил кое-какие итоги.

– Эй, Андрей, намного опаздываем? – донёсся трубный голос от туалета.

– На полчаса-а-а! – отозвался Андрей с другого конца вагона.

– Ну, это ничего! Бывает больше. Успеем ещё опоздать.

Мирчу не волновало опоздание. Он раскрыл "Практическое пособие" на оглавлении, отыскал главу 4, но вскоре археологию перебили солнечные лучи, раздробленные верхней половиной окна, и он влился мыслями в быстрые рельсы и траву, в тени проводов на траве… Он по-индоевропейски, кочевнически любил перемещения в пространстве, и каждая поездка красочно отпечатывалась в его памяти. Когда-то, совсем маленьким ездил к морю, вместе с мамой по её профсоюзной путёвке; моря не помнит, помнит крабов, похожих механичностью передвижений на игрушечных роботов, слепящую белизну песка – и как какой-то дядька, присев, ткнул его в живот и обратился к маме "Ну надо же, какой негритёнок! И как же его зовут?" – и он ответил "Мирча", насупившись, потому что он не младенец, сам может сказать, как его зовут. Потом ещё одно время чуть ли не каждое лето проводил в деревне, у дедушки с бабушкой – в глубине полусумрака внутренности красивого белёного дома они вырастали, древесные и древние, как сундук, где хранились рубашки, расшитые крестом, колесом, точкой и хорой, и прялка, давно позабывшая о пряже. Последний раз он выбрался за пределы города на между четвёртым и пятым курсом, вместе со своей группой ездил на практику в Снагов, да что там, ерунда, всего сорок километров от Бухареста, и то не вся группа собралась. Тогда он был глух к техническим подробностям и вообще к учёбе, увлечённый старостой группы со строгим лицом; а зря, следовало получше усвоить то, что пригодится в самостоятельной работе…

В рельсы вплетались неясные мечтания о собственных научных поисках и подвигах. Спасибо профессору. И революции – иначе, при его толстенном досье и открытом нежелании сотрудничать с органами (читай: доносить) вёл бы раскопки на канале "Дунай – Чёрное море".

Интересно, какая она – Буковина? Риторический вопрос! Буковина уже просачивалась отовсюду. Предзакатными лучами и колоритной внешностью пассажиров.

Четыре места в купе напротив занимали крестьянки, видимо, знакомые между собой. Перетряхивая содержимое необъятных сумок, голосистые подруги обсуждали, сколько стоит вот эта кофточка и сколько может стоить, и что какая-то Софийка обнаружила родственников в Германии, родственники затаились, но от Софийки разве же кто скроется, и что хлеб в Бухаресте такой пекут, что прямо в рот его не возьмёшь, как только люди живут на таком хлебе... Затем крестьянки, сведя головы, зашушукались, – и грянул мощный смех.

– Как же, – тугие женские щёки раскраснелись от старания досказать сквозь хохот, – так и пошла она с ним! Скорей бы к графу среди ночи пошла, чем с ним.

Что ещё за граф? Поговорка, легенда или, может быть, чьё-то прозвище? Фольклорная экспедиция. Мифы и верования севера Румынии. Заинтригованный Мирча уже чуть было не спросил. Но юбки, отдалённо напоминающие иллюстрацию из учебника этнографии, обтягивали реальные женские бёдра, столичная речь показалась самому историку бледной и немощно-правильной по сравнению с могучим местным выговором, и пока Мирча размышлял, как обратиться к попутчицам, момент был упущен. Пришлось опять листать "Пособие по археологии". Там он неожиданно наткнулся на любопытный нечитанный пассаж... И чуть позже, когда Мирча, перезнакомившись с пассажирами, втянулся в дискуссию на тему, изменилось ли что-нибудь после революции, о графе он и не вспомнил.

– По крайней мере, – размахивал руками Мирча, – румыны получили шанс отвыкнуть от страха. Чего мы всю жизнь боимся? Ну скажите – чего?

– Бояться не надо, – соглашался его сосед, чей римский подбородок был обсыпан короткой серебристой щетиной, складывая вчетверо, а потом ещё раз вчетверо газету, купленную на станции, – а опасаться надо всегда. А то всякие шляются. Вот на той неделе иду я от нашего колхоза, а там завязла какая-то барышня, без сапог и на велосипеде. Ну, значит, я её вытащил, слегка обтёр, и дальше вместе пошли. Идём, значит, болтаем. Ну, я ей как чужому человеку всё выкладываю: и про колхозный грузовик, и про Марьяну, и про то, как председатель торговал английскими свинками... Всё! Как попу на исповеди… А она возьми да и спроси, как меня зовут!

Он обвёл торжествующим взглядом слушателей. Те застыли в недоумении. За окном справа и слева мелькали холмы с зелёной травой.

– Так я ей и сказал, – пояснил он. – Как же. Дожидайся. Она бы ещё паспорт потребовала.

– Послушайте... Но это же никуда не годится! – воскликнул Мирча. – Человек безо всякой задней мысли спросил, как вас зовут. Тем более вы ей помогли. Она же не из милиции! Может быть, хотела выразить благодарность…

– А кто такая Марьяна? – некстати удивился блюститель расписания Андрей, оказавшийся вблизи сухопарым и белобрысым, с растянутым в постоянной улыбке ртом.

– А, коза! – махнул рукой пострадавший от излишней откровенности.

– Батя, – фамильярно вмешалась в разговор одна из крестьянок, – а может, барышня с вами познакомиться хотела! Вдруг вы ей понравились?

И все четыре снова захохотали. В этом женском занятии они были мастерицы. Сосед замигал и от смущения отвернулся к окну, приняв вид, будто страшно заинтересован дымом из труб металлургического комбината, который закопчённой громадой всё разворачивался и разворачивался в долине.

– А правда, что у вас в Бухаресте Илиеску тухлыми яйцами закидали? – обратилась к Мирче рослая буковинянка с косой, обёрнутой вокруг головы.

– Богато живут – яйцами кидаются, – добавила другая, помоложе, и отчего-то глянула на Мирчу с неясным намёком, плывуче-расплывчато.

– Да какими яйцами! – отбивался историк. – Да вы знаете, сколько у нас стоит купить десяток яиц? И тем более дать ему протухнуть! А Илиеску забросали коробками из-под яиц – ну эти, знаете, с ячейками...

Под железными опорами моста промелькнула покрытая рябью река – реке не было дело до политики. Дорога пошла круто вверх, в затянутые лесом возвышенности, потом нырнула в гулкий бессветный туннель, чтобы вынырнуть в долине с россыпью белёных домов. Ватная жара сменилась сквозняками из щелей в окнах. Дальше снова потянулись тёмные леса, где заготовляют дерево на мебель. На крохотной станции в закатный уже вагон ввалились лесорубы в ватниках и сапогах, внеся дух вчерашнего перегара и суровой мужской работы на свежем воздухе. А вскоре не заметили, как за окнами остались из всего мира только две дрожащие полосы: чёрная – земля, и та, что посветлее, – небо над землёй. По вагону зажглись синие ночники, и – спать, спать, спать...

Среди ночи вдруг проснулись: скрежет, толчок, стоп. Стоим. Долго стоим. Тронулись, проехали несколько метров и снова встали. Что случилось? Никто ничего не понимает. Горим – нет, вроде не горим. Может быть, рельсы кончились? Стол поезд во чистом поле, и ни жилья кругом, ни огонька. Стоит он более часа.

"Это граф колобродит", – смутно подумал Мирча. В зазоре, который вклинился между сном и явью, граф, чья тень промелькнула в дневном разговоре, был могущественным и своевольным феодалом, решавшим, пропускать или не пропускать путников в свои владения. "Много лет тебе здравствовать, господин сиятельный граф! Дозволь нам проехать". – Граф на просьбы не поддавался. – "Не воры мы, не разбойники, а люди всё честные." – Ответа не последовало. – "Да будь ты человеком! – разозлился Мирча. – Так-то привечаешь тех, кто с добрыми намерениями едет к вам в Буковину!"

Едва он это подумал, как вагон качнулся, скрежетнул о рельсы и медленно, набирая скорость, поехал.

"Спасибо, господин граф", – поблагодарил Мирча и тут же уснул. Наверное, из-за ветра, который мокрым полотном трепался в окне, ему приснился чужой, посторонний, навеянный сон: на бескрайнем опалённом пространстве сшибались и яростно гибли великаны-всадники, с одинаковым вооружением, в похожих латах и шлемах. Затем видение страшной сечи пропало. Настал бледный свет на вагонном потолке.

– На сколько опаздываем? – спросил Мирча, неизвестно к кому обращаясь.

– На три часа! – гордо объявил Андрей.

– А это Буковина? – Мирча силился рассмотреть Буковину в отведённый ему кусочек окна.

– А что же ещё!

– И горы?

– Гор отсюда не увидишь. В горы самому лезть надо.

Будут тебе горы, Мирча. Наглядишься. Ещё и надоест.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)