ГОЛЕМ
Штрихи к эмиграции профессора Ионеску

Штрихи к эмиграции профессора Ионеску

Широкая, длинная, но какая-то приземистая, с низким потолком, комната. Приземистость усиливается светом одинокой лампы-ночника, поставленной прямо на пол. Букетики на коричневых обоях, перевязанные лентами, от времени утратившими насыщенный карминный цвет – знак чьего-то прежнего, умилительного, утраченного, добропорядочного житья. Возле правой стены – старомодная кровать с железной фигурной спинкой. Матрац небрежно застелен скомканными простынями, обнажающими его грубую полосатую наружность.

В комнате находятся двое. Девушка – темноволосая при голубых глазах, в длинном зелёном свитере и джинсах, облепляющих её тонкие, но мускулистые ноги, примостилась на матраце. Босые узкие, с грязноватыми потресканными подошвами, ступни так анархически-красивы, словно никогда не знали обуви. По сравнению с ней мужчина кажется массивным, как Годзилла, в своём чёрном блестящем тренчкоте. По-боксёрски короткая стрижка и переломанный нос. Шрам вместо правой брови, точно её стёрли наждаком. Резец возраста прочертил вокруг глаз и губ немногочисленные, но глубокие морщины.

В каком отношении находятся эти двое к матрацу, вряд ли нуждается в комментариях. Гораздо более загадочно: что их свело, столь непохожих? Какие обстоятельства загнали их в эту комнату? В воздухе ещё задержался звук девичьего голоса, но о чём двое спорили перед тем с такой яростью, мы не услышим.

Мужчина со щёлканьем раскрывает штору и вышагивает на балкон. Под ногами кипит и течёт улица. В надвигающихся сумерках нелепым напоминанием о лете вспучиваются далеко внизу полотняные зонтики кафе на первом этаже – скоро их уберут на зиму. Всё, что случится вскоре, уже неотвратимо существует. Он нащупывает в кармане колючую волосяную плотность, свернувшуюся змеёй. Глубоко вдыхает серо-синее преддверие сумерек и возвращается в комнату.

– Не знаю, как ты, а мне что-то не по себе сегодня. - Девушка говорит по-английски с заметным ирландским выговором. – Тьфу ты, было легче убрать О'Рэйли – особенно после того, как он чуть не продырявил из своего "кольта" мне башку. Но на этот раз мы готовимся прикончить беззащитного…

– Когда я его встречал, он не был беззащитен. – В речи мужчины слышен неистребимый акцент, который обычно идентифицируют как азиатский или славянский, реже – как итальянский.

– Беззащитного старичка…

– Он всегда, сколько я его помню, был стар. Это не оправдание… Так ты идёшь?

– Дай руку. – Ухватясь за его искалеченную кисть (привыкла не пугаться уродства), она с танцевальной упругостью подскакивает и распрямляется. Морщится. – Надо бы забежать в туалет. Га-адость… Французы живут как грязнули: одно отхожее место на весь этаж. О том, чего стоит принять душ, я просто молчу.

– Ты ещё и душ принять хочешь? До конца лекции – меньше часа!

– Не пугайся, душ отменяется. Считай это просто мечтой. Как ты думаешь, для твоего старичка я окажусь привлекательна?

***

Этот приморский город в южной оконечности Франции походил на игрушку, вынутую из коробки топографического бреда. Его хотелось водрузить на стол и бесконечно, с разных сторон, рассматривать, в него хотелось влюбиться за одно несоответствие хитроумной извилистости его мощёных несокрушимым булыжником улочек - и простоты, с которой здесь торговали макрелью. Выброшенные внутренности макрели клевали чайки, заменявшие здесь ворон, такие же толстые и сварливые. Ночами по островерхим крышам прыгали чёрные геральдические коты, похожие на горгулий. Вопреки внешней незамысловатой мистичности, город имел свою интеллектуальную жизнь и свой университет – один из старейших в Европе, основанный в том году, когда учёные запросто разгуливали в усеянных звёздами мантиях и конусовидных колпаках. Университет почтила своим присутствием даже чужеземная знаменитость – гуманитарий, чьими стараниями в учебный курс попала дисциплина "сравнительное изучение античных религий"…

Занятия на факультете философии оканчивались поздно, но после лекций профессора Ионеску слушатели расходиться не торопились. Вокруг кафедры завихрялись студенческие водовороты, каждый пробивался поближе, намереваясь что-то спросить, чем-то поделиться… Снаружи сгущалась осень, и мигала, словно мерка мрака, красная лампочка в обнесённой стрельчатыми решётками шахте лифта, и чисто выметенные аудитории полнились пустой жутью, и, чтобы подыскать спасительное объяснение всему этому, без профессора-эмигранта было просто не обойтись.

– Профессор, – завладел его вниманием студент с наголо выбритым, правильным, без особых выпуклостей, черепом, в длинной красной рубашке, – вы меня помните? Мы с вами всё о кокаине беседовали… Бросил, бросил сам! Меня излечили тибетские мантры. Чем больше я проникаю в буддизм, тем лучше понимаю – это мой путь!

– Поздравляю с избавлением от зависимости. Зависимость от любых веществ не к лицу человеку. Что касается буддизма… Вы крещены?

– Да. Но это разные вещи…

– Я уважаю буддистов. Но сначала постарайтесь узнать хоть что-нибудь о христианстве.

– Христианство мне уже неинтересно.

– Отчего же?

– Просто перерос.

– Боюсь, с таким уровнем аргументации вы мне экзамен не сдадите… Я вас слушаю, мадемуазель! – обратился он через головы собравшихся к девушке, тихо ожидавшей в последнем ряду. Длинные ресницы делали её глаза обманчиво скромными, грубовязаный свитер выглядел дерюгой. – Вы новенькая?

– Я не студентка.

– У вас ко мне вопрос?

– Да… Если позволите. Мне неловко задавать его при всех.

– Тогда подождите несколько минут. У кого есть ещё вопросы по теме лекции?

Отпустив студентов, он спустился, опираясь на трость, в просвет между рядами – он и девушка совершили встречное движение, завершившееся возле массивной, типично университетской, с какими-то бесполезными театральными завитушками узора, двери, и профессор, помимо трости, ухватился за дверную ручку. Наверное, приступ слабости – или, может быть, он чего-то другого ожидал от внешности девушки вблизи, от её свитера и кожи.

– Поспешим же, здание через пятнадцать минут закрывается. Поговорим по дороге… Так о чём вы хотели узнать?

– О языческих богах древней Дакии.

При подготовке операции перебрали несколько вариантов затравки. "О возможности реального бессмертия" отвергли сразу – потому что автор фундаментального труда "Ритуал и время" не клюнул бы на столь бульварную тему. "О Лучафэре" – потому что это побудило бы его к осторожности. И всё же вопрос, на котором они остановились, изрядно заинтересовал бы профессора в том периоде, который неохотно освещали в его официальных автобиографиях.

– Вы сказали "древней Дакии"? Это обмолвка? Современной Дакии нет, есть Румыния.

– Нет, я считаю, что Дакия и Румыния – это разные страны. И они существуют параллельно.

– В самом деле? Поясните свою мысль.

– Профессор Ионеску, но ведь помните, в своей работе "Сравнительная символика растений в балканском любовном фольклоре" вы пишете, что, на самом деле, ничто не исчезает. Под оболочкой цивилизованного человека скрывается варвар, оговорки и сны вскрывают архаические пласты сознания, в повседневном языке зашифрована вся история народа. Значит, Дакия никуда не пропала…

Действие катилось по запланированной дорожке: профессор с девушкой показались в полуосвещённом университетском вестибюле, на секунду возникли у подъезда, мелькнули вдоль по набережной. Старомодная воспитанность не позволяла Ионеску не проводить даму.

За интересной беседой дама углубилась в сомнительные районы. Пожалуй, там опасно бродить в ночное время не только привлекательным дамам, но и престарелым сотрудникам университета…

***

В кармане блестящего чёрного тренчкота дремала удавка – прочный волосяной плетёный шнур. Почему было не выбрать оружие более надёжное? К примеру, пистолет… Нет, не потому, что раздобыть его было трудно: содействие Ирландской республиканской армии открывало массу возможностей. Но огнестрельное оружие – штука дистанционная. А в случае с Ионеску ему хотелось чувствовать последние содрогания испуганного тела. Задушил бы голыми руками! Нет, нельзя. Было бы глупо так подставляться. Удавка лишена индивидуальности. А отпечатки на шее выдали бы полиции, что убийце недостаёт указательных и больших пальцев на обеих руках.

Пальцы. Молодость. Песни. Пальцы ему рубили (вот смех!) в лазарете, электрическая лампочка крохотным ядовитым солнцем сбилась в пузырьке с йодом, он завывал не столько от боли, хотя дичайшая боль, сколько от отвращения к своему увечимому, теперь навек лишённого важнейшей составляющей, телу. Без указательных и больших пальцев – как стрелять? А без пули, которую можно послать во врага, нет песен. Песни возвращаются к нему вместе с родным языком полей и гор только посреди одиночества. Особенно та, легионерская, со словом "свобода" – оно звучало особенно громко в общем хоре, где твой единичный голос не исчезает, но перевоплощается, становится чем-то большим, чем… чем даже большой палец. По пальцам он давно не горюет. А вот песен жаль до спазма в горле. Где они? Сгнили вместе со славными людьми, умевшими стрелять, погребены без суда и следствия, зарыты без знамён и надгробных камней. А старикашка, не способный ни на что, кроме болтовни, по сию пору топчет иностранные мостовые.

Может, в обмен на жизнь старикашки к нему вернутся – если не пальцы, то песни? Рассчитывать на это незачем. Однако надеяться не запрещено…

– Закурить не найдётся?

Профессор пригнулся. Характерно, что он мгновенно понял всё и даже не попытался выиграть время, нашаривая по карманам зажигалку. Распознал акцент? У Ионеску до сих пор такой же, вопреки блестящему знанию французского языка.

Фонарь поблизости исчерпывающе обрисовывал нынешний облик Ионеску. Он не одряхлел, не сгорбился. Он, кажется, не хромал – однако обзавёлся мощной, с дубовыми солидными разводами, с латунно сверкающим набалдашником, тростью, которая в руках у него заслуживала звания посоха. Эта палка могла причинить затруднения... Однако профессор не пытался ею обороняться: он всего лишь пригнулся, вдвинув голову в круг фонарного света. И убийца, вместо того, чтобы набросить удавку на эту покорно подставленную бледную жилистую шею, отпрянул. Непроизвольно отступил на шаг… За истекшие тридцать четыре года профессор Ионеску не поседел! Красит волосы? – но нет, процент жёсткой щетинистой седины среди прилизанных тёмно-русых волос остался прежним, и вот в этом-то и заключалась алогичность, от которой убийца отшатнулся, как от ядовитой сколопендры.

– А, так вы теперь курите? – Профессор, сознавая рядом смерть, затеял обычную игру в проницательность. – Раньше-то считали это буржуазной привычкой. Истинному витязю-кодряновцу требуются здоровые лёгкие, ведь так?

"Неужели Ионеску помнит лично меня?" - проскользнуло холодком вдоль позвоночника… Вряд ли: лепит наобум. Все они тогда были одинаковы: молоды, энтузиастичны… Убийца тогда был тонким, как подросток, сейчас накопил вес. Никакого жира, сплошные мышцы. Нарочно для нынешнего весёлого вечерочка. Чтобы попрочнее затянуть удавку…

Тьфу ты, дьявол! Меньше минуты назад так легко было убить того, кто переломал всю его судьбу. Охлестнуть шею удавкой, затянуть концы. Насладиться тем, как он будет трепетать и дёргать ногами, как обгадится, точно душимая курица. Но теперь этого было мало. С каждой утекающей секундой этого становилось всё меньше и меньше. Разве на самом деле он хотел смерти Ионеску? Нет, надо, чтобы тот перед смертью в полной мере понял, за что и почему умирает.

А значит, финальной беседы не избежать.

Его подруга по комнате и привычкам, невинное дитя, на совести которого не меньше десяти трупов, полуотвернувшись, переминалась с ноги на ногу. Канализационная грязь, устремляясь в сточное отверстие, обтекала её потресканную толстошкурую обувь. Балетные подтянутые ягодицы настороженно гуляли под свитером, болотный цвет которого не различался в полутьме. Говорить при ней было невозможно. Даже по-румынски, хотя из всего богатства родного языка своего любовника она усвоила лишь "отец", "мать" и "добрый день".

Не желая прибегать к английскому, он повелительно прикоснулся к её плечу. Это означало "уйди".

"Тебе не понадобится помощь?" - спросили сквозь темноту повлажневшие глаза.

"Нет", - покачал он головой. И подруга, резко повернувшись, втянулась во тьму, затерялась среди домов.

За время этого немого диалога Ионеску не попытался бежать. Наверное, понимал: если бы попытался, для него сразу всё оказалось бы кончено. Профессор опирался на посох, и его узловатые, жёлто-сморщенные, очень старые – успокоительно старые – руки выглядели благородно.

– Задавайте вопросы, – по-учительски строго и доброжелательно предложил он убийце. Снова перехватывает инициативу? Ну уж нет!

– Вопросы? – Они перешли на родной румынский. – Зачем? Чтобы вы мне прочли очередную лекцию? Лекции я и сам читать горазд. О нравах, обычаях и верованиях концлагеря в Питешть. Сидел я там при фашистах, сидел и при большевиках. Бежал через Германию. Оставил родителей. Наверное, умерли, так напоследок меня и не повидав. Это вы всё бессовестно живёте и живёте!

Профессор подвигал подбородком вверх и вниз – пожевал. Старческая манера, намекающая на вставные челюсти. Впрочем, манера у него была такая же и тридцать четыре года назад, а с жареным мясом расправлялся – дай боже.

– Сидел и я. В Сату-Патру. Не слыхали? В Трансильвании был концлагерь такой. Особо строгий режим, хирургические эксперименты на заключённых. Обменяемся впечатлениями?

– Не нуждаюсь я в ваших впечатлениях. Всё вы придумываете, нигде вы не сидели. И даже если сидели, так не страдали. По-моему, вы вообще не страдаете. Не способны такие, как вы, страдать. А вот способны умереть или нет – это мы сейчас проверим.

Оба вздрогнули: над ними распахнулось окно. В придачу к фонарному, на темноте проявилась новая заплата света – домашнего, жирного. Старушечий голос прокричал оскорбления, которых они первоначально даже не поняли – настолько румынский язык подменил для них чужеземный город, в котором они находились.

– Пойдёмте, – всё так же дружески предложил Ионеску. – Не то вас после опознают. Лучше на ходу.

Они тронулись с места. Убийца не сразу догадался, что из них двоих именно Ионеску выбирает направление, а когда догадался, не стал ему мешать. Не всё ли равно? Здесь ему деваться некуда. Дальше пойдут глухие улочки, ни одного свидетеля, ни одного постороннего уха или глаза…

– Помните, вы сами рассказывали, – торопился договорить убийца, который вряд ли чувствовал себя убийцей. Человек, с которым беседуешь на тему общего прошлого на родном языке посреди чужой страны, не есть ли самый близкий для тебя человек? – Помните, эта индийская царевна, как её, Дамаянти, выбирала себе мужа и должна была отличить живого человека от богов? И как она его среди всех узнала? По каплям пота! Он единственный вспотел, добираясь к ней. Так вот вы, я вижу, совсем не вспотели, хотя мы быстро идём. Какой-то вы ненастоящий. Подделка. И умствования ваши – поддельные. Что вы на это скажете? Потеете, хоть от страха, или нет?

Убийца не обрадовался, что задал этот вопрос – Ионеску пустился отвечать туманно и обстоятельно. Ноги мокли в лужах, желудок скручивался от нутряной тоски, а профессор Ионеску маячил перед ним, всё время на расстоянии нескольких шагов, не прекращая толковать о личности и истории. Чтение лекций было для него состоянием естественным, как пение для птицы, и прервать его было неловко, всё равно, что в гостях опрокинуть вазу с цветами.

– Различие между современным и древним воззрением на личность весьма существенно. Можно ли вести речь о личности, допустим, в индуизме? Возьмём не вполне совпадающую с индуизмом ведическую религию древних ариев – как вольно там жрецы обращались с именами! Постоянная фигура славословий – уподобление одного божества другому: "О, Индра, ты – Агни!", "О, Агни, ты Сома!", "О, Шива, ты Рудра!" Получается, под разными именами скрывается одно и то же лицо. Или несколько лиц сливаются воедино? Если некто фигурирует под разными именами в разные эпохи, рождается то как человек, то как бог – при чём же здесь личность? Личность предполагает, знаете ли, единство и единственность… С понятием личности напрямую связано понятие истории – как чего-то единственного, непреложного, выбранного изо всех прочих возможностей, которые, таким образом, не осуществились. Древнее ведическое сознание не могло выбрать ни одну. Не потому ли Индия никогда не вела записей исторических событий… Вам кажется, что я толкую об отвлечённых материях? Нисколько, я лишь пытаюсь выразить нечто, имеющее отношение к нашей с вами общей судьбе…

Дорога, выбираемая волей Ионеску, становилась всё причудливее. Убийца смел полагать, что хорошо изучил этот город: как-никак, болтался по нему две с лишним недели, готовясь к предстоящей операции. Но откуда вдруг среди плотной мещанской застройки взялся этот крутой земляной холм, по которому ветвилась выложенная белыми булыжниками дорога? А стоило его преодолеть, вновь открылись улочки – но уже совсем тесные и непроницаемые. Не светилось ни одно окно, словно дома вымерли… Или никогда не использовались под жильё…

– Вы трус, профессор! – не вытерпел убийца. – По вашей вине погибли люди… мои товарищи…

Повернувшись на каблуках, профессор стал лицом к нему. Фонарей здесь уже не было, но каким-то образом на фоне окружающей тьмы профессор остался виден целиком. Видно было даже то, что при всех трудностях передвижения он ухитрился не забрызгать грязью свои безупречные, с заглаженными складками, брюки.

– По моей вине? Почему бы это?

– Сами знаете.

– Хотел бы услышать от вас. Не откажите.

– Потому что вы заморочили всем нам головы! Держали себя так загадочно, словно у вас на кухне уже сварен эликсир бессмертия и каждому достанется по глотку. Вот мы и действовали, как идиоты, как самоубийцы: с бессмертием ничто не страшно. Вас считали чуть ли не жрецом древних богов… А по-моему, жулик вы! Зря вы нам врали.

Ионеску дугообразно искривил рот по направлению к носу, отчего нос у него вытянулся. Всё-таки это невероятно, что при отсутствии света можно различать его мимику… Значит ли это, что профессор тоже видит собеседника во всех подробностях? Может быть, даже насквозь?

– Я никому – никогда – не врал.

– Теперь вы оправдываетесь!

– Нимало. Вы думаете, ваши погибшие товарищи без меня остались бы жить? Нет. В эпохи, подобные нашей, определённое число молодых мужчин обречено. Я всего лишь дал им милосердный наркоз, прекрасное идеологическое обоснование ранней смерти. Кодряну меня понял. Правда, сам-то он просил меня о другом – но я не мог дать ему этого тогда…

Профессор снова пошёл – почти побежал, и убийца поневоле последовал за ним. Холм кончился так же внезапно и безумно, как начался. Осталась лишь белая-белая дорога, которая вела всё вниз и вниз, в какой-то подземный туннель. Тускло-красный фонарь, какие употребляются в шахтах, обозначал его начало.

– В жизни не поверю, чтобы Кодряну вас о чём-то просил!

Убийца задыхался. В этом районе было подозрительно мало воздуха.

– Попросите и вы.

– Что-что?

– Чтобы удостовериться. Попросите. О чём угодно. Вы ведь не за тем шли, чтобы убить меня – какое в этом удовольствие? Вам досаждает, что история имеет единственный вариант, и ничего уже не поправить. Готовились, собирались стать счастливым, а не удалось – всю жизнь потратили на идеологию, побеги, концлагеря… А если сделать по-древнеарийски? Чтобы все варианты – без ограничения? Это в моих силах. Хотите увидеть своих товарищей?

Двое врагов, которые сейчас были ближе, чем друзья, застыли у входа в туннель. Отсюда было видно, что пол в нём выложен булыжниками, а потолок – земляной, с паучье-мохнатыми бородами свисающих корней. Ряд красных шахтёрских фонариков змеисто вился, уводя далеко… далеко… в глубину пророчеств и сновидений…

– Они мертвы.

– Никто не умирает достаточно надёжно: оглянитесь хоть на свою судьбу. А бывает, и мёртвые возвращаются.

– Только в дешёвых романах.

– Значит, не желаете проверить? Жаль. Тогда не упрекайте меня. Смерть ваших товарищей оставляет меня равнодушным, как и собственная: в мире, где живу я, иные отношения между жизнью и смертью… Так и не попытаетесь? Ну, что же. Действуйте.

Самое время на что-то решиться. Нашарить удавку в кармане… Где же она? Неужели он её выронил?

– Если позволите, профессор…

– Вы что-то сказали?

– Если это действительно у вас получится… А, гори всё огнём! Я хотел бы попробовать.

– Но, кажется, вы назвали меня жуликом? Вы отказались?

– Профессор!

– Так уж и быть. Если вы решились, пойдёмте.

Под земляными сводами, против ожидания, дышалось изумительно легко. Густая сырость, болотная влажность – а вот, хоть тресни, легко и всё! А может, дело в том, что он сбросил со своих усталых плеч тяжесть убийства, уже ненужного?

– Пойдёмте. Время для визитов подходящее. А общество обрадует вас.

– Они румыны?

– Нет, преимущественно французы – но велика ли разница? Все от нашего доброго латинского корня. Со временем вы собственными глазами всё увидите. Жилища там сложены из сверкающих камней, краше которых нет на белом свете…

Что-то как будто двигалось, мелькало в туннеле – на далёком расстоянии, не приближаясь. Но тусклое освещение не позволяло разглядеть…

***

Когда спустя три дня профессор снова заметил на своей последней лекции девушку в зелёном свитере, он обратился к ней через головы аудитории:

- Ваш последний вопрос, мадемуазель, был очень увлекателен. Спросите что-нибудь ещё.

Она встала. Ирландские глаза горели ненавистью.

- Что вы с ним сделали, профессор? Куда он пропал?

- О, чтобы ответить на эти вопросы, нам придётся совершить экскурс в далёкое прошлое…

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)