ГОЛЕМ
Ночь святого Георгия

Ночь святого Георгия

А погода нынче выдалась подходящая: тепло и дождичек.

Этой весною в горах снег никак не таял, мелкие реки стояли промёрзшие до дна; и вдруг ни с того ни с сего бухнуло потепление. Слушали радио и ждали лавин, но обошлось. По-весеннему косматые колхозные овцы кашляли. А вскоре вылезла первая трава, небритыми пучками на лице Карпат, а далее первый зной, и первая пыль, а надо же и полить всходы – вот и дождик закапал.

Оно и тоже неплохо.

Сладко спится в такую ночь под полосатым одеялом, в натопленной за день горнице. Едва закрыл глаза, перед ними уже свиваются какие-то видения, что-то мерцает в ночи, дробясь сквозь капли дождя. И не чувствуешь ни рук, которые болят, ознобленные в ледяной воде, ни спины, которая ноет, кажется, с самого рождения, а лежишь ты в лодке, которая тебя уносит, уносит помимо тела, вдоль неимоверно прекрасных берегов, и всё дальше и дальше…

Ох! Кто-то в окно стучит!

– Харалампие! Выдь на минутку!

– Иду!

Никак, из правления…

Кожух на плечи, ноги в сапоги – и за дверь. Среди мороси различается, что на крыльце стоит кто-то, вроде знакомый, а кто – не разберёшь. У кого же это в нашей деревне такая белая бородища?

– Я вот что хочу тебя спросить, Харалампие, как знатока обычаев: почему вы не празднуете?

– А? Чего? Как? А чего праздновать? Первое мая?

Пришелец седой головой качает:

– Э-э, совсем худо! Какое тебе, лопуху, первое мая? И что, скажи на милость, можно праздновать первого мая? Праздник-то – нынче! Святой Георгий!

– Да ну! Иди ж ты! Лист зелёный, лист зелёный, весенний праздник, святой Георгий... Только где он, святой-то Георгий? Ежели и жив ещё, так, должно быть, спешился, белого коня расседлал, снял доспехи да копьё зашвырнул за огороды... А ты, вообще-то, кто такой?

– Не узнаёшь? Я сосед твой, Ипате.

– Что ты мелешь? Нет у меня никаких Ипатов в соседях.

– Так я из замка. Что, и теперь не понял? Из замка я, говорю… Стой. Погоди! Да не бойся ты! Если бы я того хотел, о чём ты подумал, ты бы уже вот здесь без памяти у себя под окном на земельке валялся, грустный такой и благостный. Что мы, звери? Сам знаю, год был неурожайный, крестьяне все квелые... Ну какая в вас кровь? Жалость одна, а не кровь. Ну, и, самое главное: грех это в такой великий праздник.

Что тут будешь делать! Вроде и боязно, а ещё больше любопытно… Примостились бок о бок на крыльце, под козырьком крыши, чтобы за ворот не натекло.

– И правда, Ипате, когда мы Георгия праздновали, он у нас и за скотиной приглядывал, и урожаи добрые посылал. Умом понимаю, что не может так быть, сказки всё это, а вот посуди ж ты. Как перестали праздновать, так – что ни год, дела всё хуже и хуже.

– Вот-вот, и я о чём.

– Забыли, забыли… И напомнить некому. Батюшка уже вторую неделю церковь запер на амбарный замок и подался, куда его бесстыжие глаза глядят. Ни слуху, ни духу. Может, вообще бросил нас в надежде на лучшую долю, уехал в Сату-Маре или ещё куда.

– У-у-у, ренегат! А я думаю, отчего церковь закрыта? Поясница вот ноет у меня, не худо было бы лампадным маслом натереться, оно для нас, не-мёртвых, вроде скипидара. А разжиться-то им негде! Думал попросить молодых, чтобы принесли такого маслица из долинных церквей, да опять забыл. В домах теперь лампадки редко кто держит...

– У меня ещё осталось чуть-чуть тигровой мази на дне пузырька. Здорово пронимает. Вынести?

– Да нет, не стоит. Тигровая… эта… не поможет. Лампадное масло лучше.

Перемолчали.

А ночь-то идёт! Святая ночь. Праздничная – лучше не надо. Когда-то, помнится, вроде бы и не так давно, гуляли до утра, а утром сразу за работу – и ничего, никто не жаловался, хотя о механизации труда и не слыхали. Весело было! Кого-нибудь из мужиков наряжали зелёным деревом, обвязывая ветками. Девушки гонялись за парнями с ковшиками воды, и кого какая обольёт, тот, значит, её суженый. А теперь один только дождь бесконечно поливает свою возлюбленную – истощившуюся горную румынскую любимую землю.

– Ну так вот что, Ипате. Зови своих, кто там у вас есть, а я пойду по деревне, своих подымать. Только смотри, чтобы это самое – ни-ни!

– Да что ты! Припомни: когда это мы вас в последний раз трогали? Мои молодые, что ни месяц, спускаются с гор, промышляя проезжими. Морока мне с ними! Того и гляди, унесутся за пределы, договором предписанные.

– Уговорил. Довольно болтать, пошли поскорее.

Святой Георгий – великий праздник в Румынии. Каково бы ни пришлось и Румынии, и тем, кто её населяет, земля под босой ногой радостна. Дышат Карпаты испарениями над ущельями; вбирайте их дыхание полной грудью! Сразу голову куда-то поведёт, и станет она лёгкой, хоть лети…

Лес пахнет мокрой хвоей. Блестят облитые дождём скалы и камни на склонах.

Выходите, не-мёртвые, попраздновать! Из гробов своих затхлых – во влагу весенней ночи!

Выползают они понемногу. С чего им, спрашивается, праздновать? Какое-такое счастье привалило? Но вот вдохнули весенний дух, рвущийся в замок изо всех бойниц и проёмов, распробовали – и понеслось!

А по всей деревне стоит стук открываемых сундуков: вытаскивается унаследованная дедовская одежда. Ицари [1], брыу [2], расшитые жилеты, юбки до пят – кто бы подумал, что выпадет когда-нибудь случай нацеплять на себя всё это старьё, а вот поди ж ты – пришлось почти что впору.

Вот было смеху, когда увидели, что и упыри вырядились так же! И правильно. А как ещё надо? Старик весь в белом, как древний камень, широкий лоб увеличен плешью. А девушки их – с виду скромницы, а глазищами туда-сюда поводят. У нас, конечно, глаз намётанный, с людьми их не перепутаем. Но стоит ли считаться, в такую ночь!

– Позвольте познакомиться, Ион Сырбу, агроном. А как вас зовут?

– Изабелла. Я была француженка.

– Ипате, а какая у вас, извините, должность?

– Если по-вашему, стало быть, председатель колхоза.

Кое-кто из самых запасливых и не жадных притащил кое-что перекусить и выпить. Однако в такую ночь больше хочется не пить, а петь. Ведь как бывает? Ходит крестьянин грустный, а отчего, неизвестно. Оттого, что денег мало? Нет. Оттого, что у свежепостроенного дома крыша перекосилась? Опять нет. Оттого, что в посельторг не завезли хозяйственного мыла? Ничего подобного. Просто давно уже не случалось ему спеть знакомую песню вместе с друзьями. И так глубоко эта потребность зарыта, что даже не может сама себя высказать, и только саднит где-то в глубине, отравляя существование, и еду, и небо.

Зато в эту ночь насытились песнями на целый год! Сначала, неуверенно и неслитно, стесняясь, потому что отвыкли от своих голосов, спели "Кукушечка, распроклятая птица". После, приободрившись, завели "В долину ветви гнутся". А дальше – приналегли и "Через твой забор" уже выводили так слаженно, что сами себе удивлялись, пока не привыкли. Про Дунай спели песен, должно быть, десять, и все замечательные. А потом кто-то заорал "В любимом Бухаресте", и ничего, тоже прокатило. Так и чередовали потом старинные песни – с теми, что в войну возникли, и с теми, что иногда по радио передают. Все наши, ни одной ни погнушаемся.

А упыри их учили совсем старым песням. "На коня", и "Мургушор", и ещё про Штефанов поход, дату которого нынче все запамятовали. Впервые от них услышали их знаменитую "Песню ухода". Говорят, что до этих не-мёртвых были ещё какие-то другие не-мёртвые, совсем древние, но их извёл Господь. Так вот, и ложились они в свои могилы, значит, с этой "Песней ухода". Точно ли это так, проверить нельзя, но песня красивая.

У одного из гостей обнаружился такой голосище, что в колодец, что неподалёку был, слетело ведро, лязгая цепью.

– Эк ты высоко взял!

– Да-а, к такому бы голосу – ещё бы и слух...

Никто не обиделся, все довольны.

Изабелла в восторге, подпрыгивает, взмывая до небес, напевает свою песенку, вставляя взамен растерянных за двести лет французских слов румынские. Катятся по воздуху блуждающие огни – это Изабелла озорничает, метя то в одного, то в другого – такая вот непостоянная она девица. Попала по затылку агроному. Тот взвыл, погнался за нею... Всё-таки расшевелила его!

– Давайте в хору – в хору[3]!

Посмотрел бы кто-нибудь, как под редкими каплями небесной воды пляшут у нас на Верхней Земле в ночь Святого Георгия! Да уж, посмотрел бы кто…

Расходились уже в начале пятого. Сами не устали – горло устало. И как-то снова надо возвращаться к тому, что оставлено. У боярина Ипате борода от сырости торчит веером, и рукав у него в грязи. "В какой грязной луже валялся, а, боярин?" – ехидничает Изабелла. Он отвечает шуткой, от которой упыри гэбэшники гогочут во всё горное эхо, а Изабелла закатывает боярину оплеуху. Чем дальше уходят по направлению к замку, тем прозрачней становится, рассеивается их облик, почти сливаясь с дождём.

– Раньше государю случалось дождь насылать, – будто самому себе рассказывает Ипате. – Не такой, что и говорить, а грозу с громом и молниями. – Вздохнул: – Как-то он там?

Изабелла пожимает плечиком. По государю она не скучает. Для неё с глаз долой – из сердца вон.

– Шеф нигде не пропадёт, – заверяют гэбэшники. – Думаешь, что, ему там за границей плохо?

– Там, наверно, в живых наше вино повкуснее, – тонко облизывается Изабелла. – Не то, что у наших колхозников...

Да-а, буковиняне! Как бы ни братались тут нынче обитатели замка с обитателями деревни, всё же не-мёртвый живому не товарищ. Сегодня повеселились, а следующей ночью прав будет тот, кто из дома не выйдёт, хоть бы какая ни была в том потребность.

А, в самом деле, как-то там государь?

1 - элемент народного костюма, узкие белые штаны

2 - широкий шерстяной или кожаный пояс

3 - пляска, хоровод

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)