ГОЛЕМ
Про государя нашего Влада

Про государя нашего Влада

Государь меж своими боярами, что месяц меж звезд. Бывает, затмится месяц, но вновь засияет на небесах. А звезды - что ж звезды! Много их с неба падает.

Боярина Ипате судьба три раза миловала.

Первый раз было, когда государь нынешний Влад на престол взошел. Призвал он тогда пред свои очи пятьсот бояр и спросил: сколько царствований помнят? Стали вспоминать, и самый младший насчитал не менее семи, потому что на земле, что чужие зовут Валахией, а свои жители величают Землей Румынской, были перед тем смута, чересполосица и беда от князей. Тогда повелел государь Влад поставить пятьсот колов. И на каждый кол посадить по боярину.

Когда государей много - считай, нет государя, и люди портятся, и не боятся они тогда ни Бога, ни закона. Пусть же знают отныне и радуются, что есть над ними государь, от Бога поставленный добро творящих - жаловать, а зло творящих - казнить.

За то прозвали государя Влада - Цепешем, а это означает - Сажатель-На-Кол. Звался он еще и другим именем, а каким - про то после узнаете. Мы пока речь ведем про боярина Ипате.

Боярина Ипате среди тех пятисот не было.

Думали пятьсот бояр, будто первыми предстать перед новым государем сулит им великие милости, вот и поспешили. А Ипате был осторожен. Зато знает он теперь, каковы Цепешевы милости, каково избавляет подданных от пороков, недугов и горестей земных. Потому и при дворе бывать не стремился: от Цепеша подальше - целее будешь. А Цепеш сам позвал: хочет он беседовать с разумным боярином, который без него при недостойном и слабом его предшественнике заправлял, говорят, чуть не половиной Валахии.

Явился Ипате в стольный град Тырговиште при государев двор и увидал целый лес кольев. На самых высоких - священники и чужестранные послы, на тех, что пониже, - румынская знать, еще ниже сиденьем - люди простого звания. Среди кольев стол, разубран к обеду, за столом Цепеш. Улыбнется учтиво, ответит на приветствие, пригласит сесть близ себя и заведет беседу про то, что ныне, разбивши турок, не худо было бы набрать войско для защиты наших земель трансильванских, да о том, хорош ли будет в Ипатовых вотчинах этим летом урожай. А среди беседы любит задать вопрос, да такой, в котором лежит зерно твоей погибели. Не так ответишь, оплошаешь в беседе или помыслы свои тайные обнаружишь, или покажешь, дескать, противно тебе, как среди смрада трупия мертвых человек ест и пьет государь, облизывая красные свои губы, - украсить тебе незанятый кол. Человеческую натуру Цепеш постиг и книжной премудрости обучен.

Цепеш мудр, а боярин хитер - сумел отвечать, не попал на кол.

Третий раз обминула смерть боярина, когда проезжал осенью Цепеш мимо Ипатовых вотчин и остановился ненадолго отдохнуть в дороге. А везде, где бы ни останавливался, судил народ своим праведным судом. Воистину праведен был его суд, потому что не мог упастись от него ни купец, ни смерд, ни инок, и не откупился бы, если бы и великое богатство кто имел. Все равны перед Цепешем. Через него, видно, воля Божья, кого наградить, а кого казнить. Получили по заслугам те, что падки до неправедной наживы, и те, что лживые словеса вокруг себя сеют, и те, что дерзают именем Божьим грешные дела свои прикрывать. А ведь народ в те времена был не то, что сейчас, не до конца испортился! В наши дни ему бы, наверно, и кольев-то не хватило, а даже тогда целые леса воздвигались, где он проезжал. И в тот раз так же сталось. Женщин много казнил: и неверных жен, и тех, что девства не сохранили, и тех, что вдовства не блюли. Всем воздалось.

Знал Ипате за собой грехи: боярская-то совесть ими отягощена, как боярский мешок золотыми монетами. Да не успел Цепеш его судить: торопился, дальше поехал. Приказал только новую церковь построить: прежняя-то обветшала. Святое это место будет. Столько грешников тут через мучительную смерть очистились и прямиком на небо вознеслись. Потому что государь наш Цепеш был богобоязнен.

Три раза не причинил князь вреда боярину Ипате. А на четвертый уж не помилует.

Предали бояре своего государя, грозного Цепеша-воеводу, в руки врагам-венграм, а сами пустили турок на Румынскую землю. На престол же поставили сводного младшего брата Цепеша, именем Раду. Красив был Раду и несамоволен, творили при нем бояре, что хотели. В ту неразумную для Валахии пору Ипате процвел. Мнил, не вернется Цепеш. Четырнадцать лет минуло, должно быть, сгноил храброго Влада венгерский король в темнице.

Ан Цепеш вернулся. Вернул себе трон, принадлежащий ему по крови и силе. Победил нехристей, подобно святому воителю Георгию. Прочь отбросил турок от границ земли Румынской.

Ибо не напрасно он носит меч.

А за победой приспевает время праведного суда.

Ибо не напрасно носит меч.

И может быть, уже вострятся колья, не остро, чтобы не в один час казнимый умер, а мучился соразмерно преступлению, усажен на острие проходом, или пронзимый через то, чего не бывало у нерожденных Адама и Евы, или через рот, заглотнув кол в красное горло. Другим изменникам приготовят котлы с медленно кипящим маслом и крючки для сдирания кожи.

Боярин Ипате ближе к концу жизни, чем к ее началу, но твердой рукой владеет оружием. Грузен боярин: поесть он любит и знает толк в вине. Поместьями своими управляет умело.

Возмолится Ипате: отведи, Господи, руку врага моего!

Есть один монастырь в Снагове, среди холмов и болот. Высоки стены его. Монахи блюдут посты и исполняют суровые обеты. Службу правят красиво. Любит Влад монастырь Снаговский, часто наезжает туда Богу помолиться. А что Бог? Бог помог Цепешу в делах его. Дал ему в жены сестру венгерского краля Матьяша. Дал троих сыновей, таких же храбрых и сильных, и тоже любящих кровь и жизнь. Дает ныне право наказать предателей. Не зря созывает Цепеш в Снагов тех бояр, что руку осман держали. Ни Господним промыслом, ни человеческим помышлением не отвратить боярам казни.

   Одно есть средство: казнь упредить.

Смущены были бояре, слушая Ипате, хоть знали: не убьют Цепеша - не быть им живыми. Все они были мужи закаленные, искусные хоть в битвах, хоть в делах дворцовых. Не раз отправляли на тот свет врага, чтобы не вредил более. Отчего же боязно поднять руку на Цепеша? На справедливца, вечно не сытого чужой кровью? На того, чье другое имя запретно? Ведь мертвые не мстят?

Был месяц грудень - когда земля смерзается грудами. По крутым холмам, по равнинам, пустым, как зеркало, отражающее зимнее небо, среди деревень убогих тянулись в Снагов бояре. С берегов Дуная и Сирета, из Тырговиште, из Крепости-На-Арджеше и новой крепости - Бухареста. Вот на дородном жеребце боярин Ипате, обмахивает шубу и бороду, которой снег прибавил седины. Снег недавно выпал, а уж утоптали его люди и лошади. Монахи в черных рясах кажут путь в жарко натопленные гостевые комнаты. Хватит места и гостям, и слугам их. А коли придется кому потесниться - не беда, может, скоро поменьше станет тех, кто принял государево приглашение, - а кто посмел бы не принять?

   Государь уже здесь.

Давненько боярин Ипате не видал грозного воеводу. Силен и крепок воевода, словно молодой, но лоб у него в морщинах. Когда прикрыл он зеленые глаза, которых взгляда, говорят, сам Мегмет-султан не мог достойно перенести, веки были красны. Руки у государя зазябли, и он прятал их в рукава.

Плоть его - плоть человеческая, и как всякая иная, податлива стали оружия.

Хитер был боярин Ипате.

К западу от монастыря - дрожащие худые деревья и подмороженное болото. Черная вьюга, синий монастырь. Один огонечек горел-горел и погас. Тишина, немота.

Рано, до солнца, впросонках, два послушника, следя опинками по чистому снегу, пошли по хворост. Приглядели неверным утренним глазом: что там темнеет вкрай болота? Один из отроков закричал не своим голосом; а как бы вам довелось закричать на его месте, если круглое у его ног было человеческой головой? А второй побежал братию звать не медля, потому что на теле изуродованном, мечами изрубленном, были государевы красные одежды.

Ласковые монашьи руки перенесли остатки и обмыли их. Снаговская земля примет. Упокоит, и сделает прахом, и перемешает с прахом, из которого восстает и пища, и все живое, потому что доля едина для всех, будь ты инок, или из простых, или государь.

Долго еще не родится у Румынии такой князь, если когда-нибудь родится. Границы ее сухопутные и по морю умом и войсками раздвигал, карпатские и балканские тропы заново перековывал.

Не так худо владел мечом воевода!

А виновных искать - кто же станет? Да и зачем искать, и так видно, что пятерых бояр вовсе недосчитались, десятеро лежат - не подымаются, остальные - раны перевязывают. Не серебром, не золотом заплатили они за свою свободу, зато ее получили. Сызнова принимайся хоть завтра беззакония свои творить.

Рады они? А пожалуй, что и не рады.

Солнце за тучами бледное и мутное, словно луна.

Пронеслось по монастырским коридорам, правда, или слух, или дуновение, что будто бы когда разоблачили покойного от изорванных государевых одеяний, оказалось, волос на нем рос густее шерсти, в тех местах, где его не положено бы иметь даже мужчине. А там, где шерсть не росла, кожа оказалась нежная, как у ребенка, белее, чем у молодой красавицы.

Ох, грехи!

И опять чего-то страшно, а чего - не сказать.

На дверях монастырской церкви написал богомаз воителя святого Георгия, что копьем возмездия пронзает змия.

В храме через купол в небеса излетает, расширяется кадильным дымом заупокойная медленная служба. Народу стиснулось плотно, плечи о плечи; впереди бояре, скорбят - как приличествует. Ипате возле гроба. Лицо мертвого врага его обращено к иконам алтаря святого. Губы на том лице рдеют, как при жизни. Горячий воск со свечи капнул Ипате на руку, а он не заметил. Будто не свеча, а рукоять меча, того самого, что прямо в сердце вошел государю... Припекло, вздрогнул. Литанию читают. Тело саваном прикрыто по самый подбородок, но неведомый ветерок приподнял покров, и видит боярин: нет на шее красной полосы в том месте, куда, сокрушаясь, приставили голову. Закричать бы Ипате, да собственный грех уста ему заградил.

В молчании расходились бояре из церкви.

А простой народ из ближних деревень, в притворе и на монастырском дворе, кому даже в притвор не удалось протолкнуться, перешептывался. Вспоминали турецкие войны, и боярские бесчинства, и казни Владовы припоминали, не без этого. Кто говорил, хорошо он приструнил людей во своем владении, так что ни один не посмеет посягнуть на чужое или прелюбодействовать. Другие говорили, что хорош кнут, да только бы не на нашу спину. Обо всем о том говорили. Но еще и о том шептались, о чем громко не скажешь, чему вполовину верится, и все же все верят - из осторожности.

- А когда сидел в темнице у венгров, то наслал моровую язву на землю Венгерскую. И король, чтоб задобрить его, вывел из темницы и отдал дочь свою в жены.

- Он же в подземной школе учился, по тайным книгам. Знал насылать грозу и лихорадку, знал все языки человеческие и звериные.

- Я сам видал, как дикие звери ему служили.

- А родился он с зубами...

- Замолчите, язычники неосмысленные! Сами Писания в глаза не видели, из дней недели творите святых, а туда же - судите! Государь наш Влад церкви строил и Бога почитал!

Захлопнут широкие рты, пока монах возле них, а чуть отошел - снова за свое; плетут небылицы до небес, о том, кого крестили Владом, прозвали Цепешем, а после смерти его зовут его настоящим именем - Дракула.

Зимние дни скудны: пали сумерки, ночь близко. Бояре только что поужинали постной пищей, по гостевым комнатам бродят. Тоскливо: в монастыре ни песню затянуть, ни в шахматы сразиться не позволено. Охотней всего уехали бы, да нельзя так сразу после похорон: оскорбишь покойного, живые осудят. Делать нечего, улеглись спать. Да и утомились: день выдался не из легких. Один Ипате не спит, при свече бодрствует. Весь вечер "сказать - не сказать?" размышлял. Так и не сказал. Его теперь все почитают больше прежнего, а скажешь - неизвестно, как оно еще будет. И самому непонятно, то ли видел, то ли нет. Все же боярин решил эту ночь не спать.

Слюдяное мелкое окошко в отпечатках вечного мороза. Ночь раздвинула облака, засветилась. В комнате душно, как в сундуке. Нелегко Ипате: рана промочила повязку, а из глубины выползает жар, мутит голову.

Чудится боярину, будто все кругом в крови.

Это свечное пламя шутки шутит.

Слышатся ему шорохи, постукиванье.

Это мыши. Монастырские мыши.

А вот это не мыши! Кто-то стукнул в окно. Снаружи, с такого холода, на котором и в рукавицах застынешь, постучал голыми пальцами. Тень накатилась на слюду. Ипате дыхание притаил. Мало ли кому взбрело в голову постучать! Может, шел кто-то мимо, да отчего бы не стукнуть...

- Ипате! Здесь ли ты?

Нет голоса. Нет дыхания. Ипате здесь нет. А тому ответа и не нужно.

- Готовься, Ипате. Я за тобой пришел.

Хруст шагов по снегу. С неба видно, должно быть, как по снегу тянется под луной цепочка тяжелых следов. Чтобы попасть в гостевые комнаты, придется тому угол обогнуть.

Боярин Ипате кинулся было своих товарищей будить, но они лежат неподвижней колод, глаз не отворят. А тот уж на пороге. По лестнице, вверх! Круто, спотыкливо, темно - свечу-то внизу оставил, двумя руками цепляется за стены, едва не на карачках, чтобы не оступиться. Чуется, как отворилась внизу дверь, и потянуло, завиваясь на лестницу, донным северным дуновением.

Лестница прервалась. Вывела в новое построение, галереей называемое, соединяющее два монастырских крыла. Чернее черного, только по левую руку синеет ночным небом длинный ряд окон. Ипате бежит, голосит, но некому его услышать. Сном закован монастырь в полное сонное оледенение. Не шевельнется в кристалле колокол. Не подымутся монахи на полуночную службу. Нет спасения ни телу, ни грешной душе.

И все - отяжелели ноги. Дыхание перегорело. А шаги все близятся, близятся - у-у-у... В проем окна виднеется на ясном небе колокольня с высоким крестом. Перекрестился боярин, протиснулся кое-как, обдирая бока, зажмурил глаза и, ногами ли, головой ли вперед, переворачиваясь, размахивая руками, ухнул вниз, в сияние месяца. Утонул. Вынырнул. Во рту пересоленная похлебка, заправленная зубами. Больно, не больно? - мучение его сильнее всякой боли. Вытащил лицо из снега - перед глазами сапоги сафьянные, в каких того погребали. Крестик посверкивает на тьме волос раскрытой груди.

Не однажды готовился боярин к смерти. Жизнь наша - ни дня, ни часа того не ведаем. Но то, что теперь ожидало боярина, стократно было мерзостнее и лютее гибели в бою или на колу, стрелы, копья, ножа или меча, крючков или дыбы. И в слабости своей припал к сапогам, клялся, что объявит народу о боярском злодеянии, своей волей примет любую казнь, только пусть государь сжалится, не берет его с собой! На такие слова ответ был короток:

- Боярин, боярин, я ведь лучше умирал.

И могучей своею рукой вознес над землей боярина...

Боярина Ипате поутру подобрали. Разорвано было горло острыми клыками, и ни капля крови не запятнала снег. Видно, вышел боярин Ипате зачем-либо посреди морозной ночи, да так спешно, что и шубы не накинул, а тут как раз хищный волк перемахнул монастырскую стену высотой в добрых десять человеческих ростов и загрыз боярина. Так-то оно так, чего, как говорится, в мире не бывает, только, Бог с ним, дивно как-то.

Другие бояре сели на коней и, высокие шапки свои надев, ускакали из Снагова в тот же день.

А Ипате отпели и погребли, как и государя нашего Влада.

Снаговский монастырь прославлен благочестием. Под стать благочестию, суров монастырь. Редкий смельчак без нужды приблизится к его стенам. На праздники стекаются сюда толпы, свои упования в узелках несут к храмовой двери и прикладываются к чуду святого Георгия. Только целуют не витязя светлого, а того, который у него под копьем.

"Помилуй, Дракула! Избавь нас ото зла твоего!"

Ибо, слышно, усопший берет дань с живых человеческой кровью. Чтобы избегнуть страшного сего налога, несут крестьяне дары богатые. Дракулой силен монастырь.

Прознал про то игумен, а был он не тот, что во времена Цепеша, но тоже человек богобоязненный.

- Все это сказки темного народа, - не поверил он. - Грешно такое говорить о суровом, но достойном государе.

Но монахи подтверждали в единый голос, дескать, сами видали, идя к заутрене, высокого кого-то, не в рясе, и глаза, как злые уголья. И чтобы пресечь молву, тою же ночью взяли игумен с троими монахами ломы и лопаты и открыли могилу возле алтаря. И не обрели в ней мертвого тела.

Созвал отец-настоятель всю братию на молитву в храм. Тут же, при раскопанной могиле, на коленях воссылали хвалы Вседержителю.

Чудны дела Твои, Господи! Что на земле, что на зыби морской, что в подземном царстве. Сам иногда не знаешь, что натворил, а где уж нашему слабому разуму!

Уже утро затеплилось, позаимствовав огня от церковных свечей, а сами свечи расплылись лужами в воск, уже монахи наклонялись носами в дремоту, когда гулом колокола ударило в зарю, и она не разбилась, но надтреснулась. Обернулись: словно скала, стронутая с места облаком, приближается неупокоенный государь. Увидел, что в храме не пусто, но ничего не сказал, единственно - сделал вот так губами, будто и скривился, и что-то в себя втянул. Прошел мимо них, овеяв полами государева одеяния, встал на колени перед распятием и наложил на себя крест, а после пал в раскрытый гроб и мертв соделался.

Тут же порешили монахи вместе с игумном:

- Если потерпел Господь Свое создание в святом месте, не нам за Него пересуживать. Но и возле алтаря Цепешу более не лежать!

Все монахи, сколько их было в Снагове, подходили к Цепешу и просили у него прощения целованием в правую ладонь. Закрыли могилу подле алтаря и заделали. А государя нашего Влада погребли в тайном месте. Но и сами, узнавши, не смогли оставаться в Снагове.

И покинули они монастырь.

И стало святое место - нечистым.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)