ГОЛЕМ
Жертва

Жертва

А она милая!

Роберт готов признать: вечеринка была скучная донельзя. Мало выпивки, слишком много разговоров. Кучки гуманитариев, клерков и когда-то окончивших университеты лиц неопределённого рода занятий, связанных какими-то неясными и, пожалуй, противоречивыми отношениями. Чересчур громкие стихи на темы женского бунта и деконструкции фаллоса. Двухуровневая квартира представляла подобие разворошённого, но очень вялого муравейника. Эта американка, аспирантка Гарвардского университета, скучала откровенно, как девочка, поправляя слишком большие для её маленького круглого лица очки. Потому ли, что он привык покровительствовать детям, или потому, что хотел сгладить нелестное впечатление об Англии, он подошёл к американке и… Откровенно говоря, на следующий день он с головной болью думал, что накануне нёс, что попало. Рассказывал о своей специальности – советология. Намекал на причастность к высокой политике. Рассказывал о примечательных людях, с которыми встречался по ходу деятельности…

Хотел ли Роберт её очаровать? Возможно. Увлечь? Наверняка. Подумывал ли о том, что после деконструкции фаллического символа необходимо должен настать период реконструкции, и маленькая блондинка, вероятно, не будет против? Признаться, скорее да, чем нет. Но стоило ей поправить очки, улыбнуться, и эта светлая несовершеннолетняя улыбка – такими наделяют в анимационных фильмах добрых зверушек – делала невозможными практические инициативы. Оставалось болтать, болтать и болтать, то и дело почти непроизвольно поправляя узел галстука.

- Что вы изучаете, мисс… Дженнифер? Средневековье? Процессы ведьм? Отлично! Средневековый Эссекс? А Восточная Европа вас в этом плане совсем не интересует? Я знаком с одним поразительным типом – эмигрантом, который без конца способен рассказывать занятные вещи о Восточной Европе. Один мой друг не выдержал этих рассказов и сбежал… Нет, не подумайте, не безнравственные. Скорее наоборот: свирепая нравственность, помноженная на наивность средневековых гравюр, если вы понимаете, что я имею в виду… Так вот, собственно, я о чём: этот эмигрант вывез из своей страны подлинные материалы преследования еретиков. Как долго вы ещё пробудете в Англии? Я могу устроить вам встречу с ним. Собственно, только я один и могу: других он просто не станет слушать. Он большой оригинал… Влад Флореску. Нет, не грек. Румын. Совершенно точно: эти материалы до сих пор у него.

***

Она сидит в пригородном поезде у окна. Ветер сносит назад светлые волосы, упавшие из причёски на лоб. В очках дробится закат над английскими коттеджами. Угрюмый прыщавый парень в красной рубашке с анархической эмблемой, сидящий наискось, то и дело смотрит на неё. Почему? Потому что у неё такие большие круглые очки? Или она испачкалась? Проведя рукой по щекам и носу, Дженни убеждается, что всё в порядке – и больше об этом не думает. Она мысленно поёт – мурлыкает внутри себя, вторя ритму дороги, сопрягая внутренний слух и смену видов из окна. Джоан Баэз, что-то из шотландских народных песен, которые так любит папа, что-то из современности, вторгающейся из радио или магнитофона – неважно, жизнь слишком прекрасна, чтобы выбирать музыкальный фон для неё.

В двадцать три года жизнь слишком наполнена, чтобы ощущать недостатки музыки – равно как и недостатки стука колёс. А Дженни Макфарлен, тем более некогда вдумываться в недостатки окружающего мира. И скучать тоже некогда! Чтобы создать по-настоящему интересную работу на получение докторской степени, она временно переехала в Англию. Всего месяц назад в Эссексе благоговейно переворачивала за библиотечным столом тяжёлые, словно набухшие давней кровью, страницы ведовских процессов. И вот – новые открытия! Что, если сегодня она получит материалы, которые перевернут представление о преследовании ведьм и еретиков в странах Восточной Европы? Вот Эми обрадуется! Правда, Эми не историк – она хочет стать актрисой… Просто они вместе снимают квартиру. Ну, и ещё любят поболтать. Эми нравится тема ведьм…

"Смешная Эми! – улыбается Дженни закату. – Думает, что ведьмы – это действительно были такие могущественные дамы наподобие сказочных Ведьмы Запада и Ведьмы Востока. Что они общались с духами направо и налево, наводили чуму и неурожай, что их все боялись… Но Средневековье – это же не "Волшебник из страны Оз"! Средневековые ведьмы – обыкновенные женщины. Иногда – психически больные. Иногда – ни о чём не подозревавшие жертвы доносов завистливых соседей. Чаще всего – неграмотные… Кого же тут бояться? Скорее, их можно пожалеть."

Надо будет позвонить родным в Новую Англию. Рой, наверное, будет спрашивать, скоро ли её отпустят на каникулы и какие книги она ему привезёт – из четверых братьев и сестёр Рой для неё ближе всех, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте. А она его спросит, как успехи в дрессировке Снупи, их сеттера. А мама спросит, не забывает ли Дженни посещать службу в методистской церкви, хотя бы раз в неделю, а папа спросит… Нет, папа давно перестал спрашивать, не передумала ли она и не хочет ли бросить исторический факультет ради медицинского. Спасибо, папа, что ты всегда был уверен в моих способностях и хотел видеть меня хирургом, но знаешь, историки тоже нужны…

Ну вот, волосы всё равно падают на лицо, сколько ни забирай их в пучок! Слишком тонкие, мягкие, светлые… Легче распустить, но такая причёска не пойдёт к деловому костюму. А деловой костюм необходим: румынский диссидент, с которым она сегодня должна встретиться, человек деловой… Или не так? Роберт наговорил о нём что-то невероятное. Ну, у Роберта непонятно, когда он говорит серьёзно, а когда шутит, к тому же он почему-то очень любит её смешить

(наверное, потому, что ты ему нравишься, ну конечно же нравишься)

но спасибо ему за то, что устроил ей эту встречу с Владом Флореску – обладателем документов XVII или более раннего даже века, касающихся преследования за ереси в странах Восточной Европы… Интересно, как выглядит румынский диссидент? Иногда так забавно вообразить внешность человека, с которым недолго поговорила по телефону – чтобы потом смеяться над несовпадением или порадоваться совпадению выдумки с реальностью. Флореску говорит по-английски с лёгким акцентом, но очень правильно – правда, чуть медленней, чем бывает обычно. Низкий, чуть надтреснутый голос. Во мраке, заполняющем пространство между двумя телефонными аппаратами, обрисовался худощавый старик, снабжённый ещё более сложными очками, чем у неё. Настоящий рассеянный профессор!

Нет, скорее всего, это не так. Рассеянные профессора обитают в фантастических комедиях, а не в пригороде Лондона. Ну ладно, это всё неважно! Важны процессы еретиков в Восточной Европе. Если она сможет ввести в свою работу главу, которая позволит сравнить, чем отличались Запад и Восток в отношении преследования…

Толчок остановки прервал течение мыслей. Спрыгивая на платформу, Дженни чуть не подвернула ногу в туфлях на каблуках, которые (какая досада!) непременно полагаются к деловому костюму, а кроме того, увеличивают рост и прибавляют уверенности… Пожалев об оставшихся дома кроссовках, заспешила по длинной платформе туда, где виднелись почерневшие, словно обожжённые догорающим закатом, силуэты домов.

На этой станции выходит, кроме неё, всего один человек. Из того же самого вагона…

Взгляд на часики – надо поторопиться! Не прислушиваясь к раздающимся позади шагам, Дженни торопливо спускается по ступенькам. Пригород на редкость безлюден в это время, когда людям полагалось бы возвращаться с работы, отправляться в гости или в кино… Может быть, она не туда свернула? Но она ещё не успела никуда свернуть! Может быть, перепутала станцию? Но станцию объявили дважды!

Некоторое время Дженни сосредоточенно идёт вдоль ряда домов, ища табличку с названием улицы. Небо темнеет – как же быстро оно, оказывается, темнеет – здесь, в Англии, весной…

- Извините, сэр, вы не знаете, где здесь…

Прыщавый юнец в красной рубашке с анархической эмблемой, к которому она обернулась, отступает на шаг. Опускает руки, которые почему-то протянул к её шее.

- Вы в порядке? – участливо спрашивает Дженни. – Вам помочь? Как вас зовут?

Человек в красной рубашке смотрит на Дженни медленно расширяющимися дикими глазами, словно увидел привидение. – и вдруг бросается прочь, громко стуча массивными ботинками.

Дженни растеряна. Неужели что-то в ней способно так пугать людей?

Голос позади:

- Мисс Макфарлен?

Ах, так значит, испугались не её? А того, кто вдруг… образовался позади неё? По привычке запрокидывая голову, потому что невысока даже на каблуках, Дженни обозревает этого страшного человека… Впрочем, почему – страшного? Что в нём такого пугающего? Тот, в красной рубашке, наверное, нездоров или плохо видит. Против фонаря чернеет тяжеловатый широкоплечий силуэт человека, привычного к физическому труду. Ничто в его облике не наводит на мысль о причастности к интеллектуальной работе, кроме серого, с отглаженными складками, костюма. И никаких очков (ага, не угадала, не угадала!) Одет слишком аккуратно для этого времени суток и для этого района – точно его из коробки вынули.

- Ми… стер Флореску? – Чтобы собраться с духом, Дженни прикасается к пучку собственных прохладных молодых волос, стянутых в пучок на затылке.

- Так, значит, я не ошибся, мисс Макфарлен! Что он вам сделал? Догнать его? Я его догоню!

- Не надо! Зачем?

- Он собирался… - некоторое время на размышление, точно подбирает нужное слово, - причинить вам вред.

- Но вы же видите, никакого вреда он мне не причинил. Мой отец меня научил, как справляться с очень разными людьми, даже сумасшедшими. Нужно просто разговаривать с ними – и слушать… Но вы правы, надо сообщить в полицию. Вдруг он кого-нибудь испугает?

- А вы храбрая девушка, мисс Макфарлен!

- Ничуть, - отвечает Дженни, разглядывая лицо Флореску. Она знает, что таращиться на собеседника неприлично, но удержаться просто невозможно! Вместе с Дженни в университете учились и индийцы, и африканцы, и японцы, и даже один полинезиец – но никогда и ни у кого она не наблюдала более чуждых черт, чем у этого белого. Внешность Флореску – шок как будто бы не только для зрения, но для всех органов чувств сразу. Горбатый нос, длинный подбородок, низкий лоб, выпяченная нижняя губа. Зелёные, навыкате, с длинными ресницами, глаза – неприлично красивые для мужчины, можно было бы сказать, если бы не их прямое упорное выражение.

Похоже, Флореску вызывает каждого смотрящего на состязание. Но Дженни не настроена ни с кем сражаться – даже взглядами.

- Я ничуть не храбрая, мистер Флореску. Вот сейчас я ужасно боюсь, что у вас не окажется никаких материалов процессов еретиков, и мне придётся уехать ни с чем.

- В самом деле? – Акцент у Флореску минимальный, но когда он говорит, губы двигаются как-то не по-английски. – Ну, в чём-то вы правы. Нет, материалы у меня есть. Вы даже можете на них взглянуть. Но прежде чем предоставить их в ваше распоряжение, я должен удостовериться, что вы сумеете найти к ним правильный подход.

- Мистер Флореску, я – историк…

- Американский историк. – Надо же, как издевательски он выделил слово "американский"! – На какую историю может претендовать континент, чьё открытие стало подтверждением шарообразности планеты Земля? Истинно древние народы – те, которые некогда жили под небесной твердью, в центре мироздания…

Дженни от неожиданности хихикает – настолько удивителен для неё этот поворот мысли. Они с Флореску, никуда особенно не направляясь, идут по улице. Пахнет весенней пылью. В окнах загораются огни.

- Мистер Флореску, я с вами в чём-то согласна. Поэтому и приехала в Англию – добывать материал для своей научной работы…

- Разумеется, унижающей Средневековье.

- Ничего подобного! Почему вы так решили?

- Цивилизованная современность смотрит свысока на всё, что ею не является. В себе она видит венец мироздания, в своих представлениях – абсолютную истину. "Ха-ха, какие дикари!" - вот подтекст, которого удостаиваются все иные представления и культуры…

- Вы неправы, мистер Флореску! Я никогда не думала о людях как о дикарях. А в истории главное – люди. Если у них не было знаний и технических достижений, которыми располагаем мы, это не значит, что они в чём-то ниже нас. Наоборот, значит, им было труднее, чем нам! За это они заслуживают большего уважения. Особенно те, кто смог выстоять в ситуации, когда грозила смерть – но не утратить человечность…

- А, вот в этом я с вами согласен. Но кого же вы считаете такими людьми?

- Зачем далеко ходить? Я могу опираться на собственное исследование. Во время процессов инквизиции тот, на кого пало подозрение, имел шанс спастись, если укажет человека, который навёл на него порчу или вовлёк в ведовство. Так вот, некоторые предпочитали умереть под пытками, лишь бы не обрекать на казнь на невинных…

- Невинных ли?

Дженни резко останавливается, но Флореску идёт дальше, и ей ничего не остаётся, кроме как следовать за ним.

- Простите, не поняла!

- Вот видите, вы даже не замечаете своего неуважения к средневековым людям! Цивилизованная современность велит вам верить, что инквизиторы – палачи, а колдуны, ведьмы и еретики – невинные жертвы. И вы не ставите это под сомнение! Хотя девять из десяти средневековых людей считали иначе.

- Когда я вижу убийство, я имею право называть это убийством, независимо от эпохи. Вы хотите сказать, что инквизиция не стала причиной ничьей смерти?

- Убийца тот, кто убивает ради своей пользы. А милосердные судьи действовали в интересах обвиняемого. Путём казни избавляли этих несчастных от зла, которое они содеяли, и от того, которое содеяли бы. Потому что человеку, который встал на путь зла, остановиться очень трудно.

- Под этим предлогом кого угодно можно отправить на смерть! Разве есть на свете человек, который никогда не сделал в жизни ни одного плохого поступка?

- А разве есть на свете человек, который избежит смерти?

Дженни снова останавливается, как перед препятствием.

- Мисс Макфарлен, я восхищён вашим стилем мышления. – Голос Флореску – сплошной мёд с молоком. – Безусловно, вы перспективный историк. Ваш последний вопрос необычайно глубок. Я всего лишь побудил вас посмотреть на предмет вашего исследования с непривычной для вас точки зрения. Если вы дадите право этому взгляду в вашей работе, то действительно получится нечто выдающееся. Обещайте мне это – и я отдам вам документы…

Ну вот, опять подвернулся каблук! И всё-таки Дженни с ним справилась. И выпрямилась, постаравшись стать как можно выше, прежде чем ответить:

- Спасибо, нет. Я не смогу ими пользоваться на таких условиях. Цели и задачи своего исследования определяю только я одна.

- Ну что же, вам решать. Позвольте только, я провожу вас до станции. Субъекты, которые тут у нас бродят в окрестностях, не ведьмы и не колдуны, но с ними тоже лучше не встречаться.

***

Дженни в своей комнате, на кровати, поджав ноги, читает книгу. Мягкая лампа освещает страницу. В полумраке на стене – фотография мамы и папы. Уютный вечер, когда некуда торопиться, когда можно провести время наедине с книгой и с собой. Лишь одно нарушает спокойное настроение: дверь в комнату приоткрыта, из щели тянет ледяным сквозняком. Встать и закрыть её – но Дженни не в состоянии оставить книгу, несмотря на то, что давно уже прочитанное ускользает от её понимания: все мысли сосредоточила чёрная щель. Наконец, стряхнув оцепенение, спускает ноги с кровати, нашаривает тапочки… И замирает, и – ни движения, потому что за дверью – то ли шорох, то ли стук, наполненный объёмом звук – знак, что там кто-то есть. Но это невозможно! Эми ушла на целый вечер, оставив ей ключи. Дженни точно помнит, что заперла дверь на два замка! В дом не проникнуть никому… Но страх, мешающий встать, не проходит. И чтобы прогнать его, Дженни поёт. Начинает петь старую песню Джоан Баэз, "Мы всё преодолеем", но вместо знакомых с детства подворачиваются чужие слова, и собственный громкий, полный, как река, голос пугающе-удивителен. Растерянная, она замолкает.

И тогда из-за двери – гулко, торжественно:

- Хорошо поёшь!

Кто там? Кто это? Встряхнувшись, сбросив оцепенение, Дженни бросается к окну: четвёртый этаж, но лучше сломать ногу, чем… чем… Она лихорадочно дёргает задвижки, которые засели в пазах накрепко. Но сзади настигают ледяные, как ночной воздух, руки…

- Дженни…

- А-а!

- Дженни, Дженни, что с тобой? Проснись! Тебе что, кошмар снится?

Сердце колотится во всём теле – в кончиках пальцев, в корнях волос. Дженни рывком открывает глаза, впрыгивая в себя настоящую. Комната с фотографией родителей на стене полна закатным солнцем: ещё не стемнело. Локоть давит книжный переплёт. Над ней склоняется крупное из-за беспокойной приближенности лицо с чёрной прядью, упавшей до самого кончика носа:

- Дженни! Ну наконец-то! Я только что с репетиции. Услышала, как ты кричишь, прибежала… Спать на закате вредно, ты что, не знаешь?

- Я кричала?

- Ещё как!

Чудеса! Дженни была уверена, что вскрикнула только сейчас, когда Эми схватила её и начала трясти за плечи.

- Что тебе приснилось?

- Флореску. – Дженни сама не понимает, как это у неё сорвалось с языка. Проще отговориться этим, чем описывать тошнотный сон.

- Тот болгарин, к которому ты ходила за какими-то старинными бумагами?

- Румын. И бумаг я не получила.

Сердце продолжает колотиться, но Дженни уже осознаёт, что мир не стронулся с места, где всё спокойно и надёжно. Нашаривает возле подушки очки. Душа толчками сердцебиения возвращается в покинутое на время сна тело. Вот её комната – день смеркается на стопках книг, на раскрытой, заполненной записями тетради. Вот Эми – её оптимизм не убить ни кошмарному сну, ни второстепенной роли в не самом крупном из лондонских театров.

Эми проницательно щурит чёрные глаза:

- Он приставал к тебе? Я имею в виду, наяву?

- Нет.

- Он тебе понравился?

- Ничуть! Видела бы ты его – ну кому такое может понравиться?

- Тогда всё просто: ты слишком долго обходишься без мужчины. Я снова приглашу Роберта. Только намекни – квартира на весь вечер твоя.

- Эми, нет! Только не Роберт! Он меня спросит, почему я не поладила с Флореску, а что я отвечу?

- А из-за чего ты не поладила с Флореску? – Эми бесцеремонно подвигает ноги Эми, чтобы плюхнуться рядом на кровать. – Ну-ка, выкладывай!

- Мы… мы не сошлись во взглядах на инквизицию. Он… то есть Флореску, придерживается концепции Монтегю Саммерса, а я не могу с ним согласиться…

- Всё ясно. Срочно забрось книги и поживи настоящей жизнью. Хотя бы с Робертом, если на примете больше никого нет.

Дженни смеётся, опустив голову.

- Ты сама знаешь, что я права. Что случится, если ты найдёшь в Лондоне подходящего, хотя бы временного, друга? Баптистский городок Стокер-Фоллс обрушится вместе со всей своей прокисшей моралью?

- Хорошо, Эми, я подумаю. Кстати, Роберт пригласил меня на выставку авангардного искусства, которую устраивает один из его друзей. Может, тебе будет интересно пойти с нами?

- Ура! Конечно, пойду! Вот видишь, Дженни, иногда даже у такой учёной женщины, как ты, случаются неглупые идеи.

И, обернувшись, встряхнув длинными серебряными серьгами, бросает напоследок:

- Иногда мне кажется, что ты всё ещё девственница.

Эми улетает к себе, развеяв буйную гриву крашеных в чёрный цвет волос. Дженни, вздыхает. Ложится головой к окну, раскрывает монографию, посвящённую образу сайлемских ведьм в американской литературе. Но ей не читается. Мысли переключились на другое.

А ведь Эми угадала: она – всё ещё девственница…

Со стороны, должно быть, кажется: эта малышка из строгой религиозной семьи… Ничего подобного: папа – убеждённый атеист. Мама каждое воскресенье водила детей в церковь, но никогда не запугивала карами небесными, которые обрушатся на них за малейший неправильный поступок. Дженни удерживает от отношений с мужчинами – то есть отношений в духе Эми - не запреты, а кое-что другое. Память о том, как мать встречает отца в холле их дома, как вешает на крюк его шляпу прежде, чем поцеловать в губы. Как она рассказывает ему о том, что реферат Дженни занял первое место на школьном конкурсе, а Майкл научил щенка давать лапу; а он рассказывает ей о кори у младенца миссис Бронски… Когда Дженни встретит человека, с которым её объединит светлое тепло, которое она привыкла видеть между родителями, всё произойдёт само собой.

А пока – дипломная работа.

Папа так и не простил Дженни то, что она стала не врачом, а историком. "А как же Африка? – спрашивал он, с мальчишеским недовольством потирая небритый с утра подбородок. - Ты же так мечтала поехать туда, спасать местных жителей…" Она так и не смогла ему объяснить, что в своей новой области занимается тем же! Да, мученики процессов ведьм давно мертвы. Но их боль взывает к современности. Их память нужно защищать…

От кого? От таких, как Флореску!

Если перед тем, как заснуть, она жалела, что не получила документов, то сейчас сомнения рассеялись. Правильно сделала! Нельзя идти на уступки такому человеку… С которым она постарается никогда больше не видеться. Не только потому, что его образ вызывает дурные сны, а потому, что… Потому что ни к чему. Нет общих тем для разговора.

У неё с Флореску нет общего языка для разговора. Несмотря на то, что он прекрасно говорит по-английски.

***

- Послушай, Дженни, ну ты посмотри на себя! Нельзя прийти на авангардную выставку так консервативно одетой! Нет, нет, даже не спорь! Сейчас я тебе подберу кое-что получше.

Квартира, где живут Дженни и Эми, ходит ходуном. Девушки носятся из одной комнаты в другую, примеряя платья перед большим зеркалом, громко хохоча, как и полагается за этим крайне серьёзным занятием. Эми пытается нарядить Дженни в своё красное платье с бахромой по нижнему краю:

- Чепуха, что блондинкам нельзя носить красное! Тебе идёт!

- Да, очень пойдёт, если одолжишь мне свою грудь на один вечер, - прыскает Дженни.

С телефонного столика доносится звонок. Придерживая в районе живота скомканное платье, Дженни – она ближе к столику – хватает трубку:

- Алло! Эми и Дженни живут здесь!

- Мисс Макфарлен…

Дженни знает немало людей, способных обратиться к ней так. Но это твёрдое "р" выдаёт одного-единственного – того, кого хотелось бы никогда не знать… Дженни отпускает платье и стоит против зеркала, точно одинокое пугало среди кукурузного поля: красный подол обвисает на пол, из-под него торчат голые пальцы ног. Обвисшие лямки открывают лифчик.

- Мистер Флореску! Кто вам дал этот номер?

- Если вы имеете право звонить мне, я тоже могу позвонить вам, не правда ли? Если вас всё ещё интересуют эти документы…

- Кто это? – спрашивает Эми.

"Тот, кто считает, что самое милосердное, что можно сделать с человеком – убить его."

И тогда Дженни – робкая, вежливая Дженни – припечатывает так, что резкая грубоватая Эми застывает на месте:

- Знаете, мистер Флореску, по-моему, вы точно такой же, как коммунисты, которые выгнали вас из страны. Коммунисты - и то лучше, потому что не расстреляли вас. Никогда больше сюда не звоните!

Трубка брякнута на рычаг. Щёки горят. Очки запотели. Эми делает круглые глаза:

- Ты с ума сошла! Впервые слышу, чтобы ты с кем-то так разговаривала.

- Ты же не слышала, что он мне говорил!

- Ну так я же сразу догадалась: он приставал к тебе.

- Нет! Не в этом дело!

Эми делает умудрённое лицо:

- Пожалуйста, я в твои тайны не лезу. Позвольте всё-таки напомнить, юная леди, что Роберт будет нас ждать меньше чем через час. Так и думаешь торчать тут в этом платье или попробуем синее? Оно мне узковато, так что тебе будет как раз.

Дженни снимает очки и, задумавшись, протирает их подолом неподошедшего платья. Комната становится размытой и посторонней.

- Да, правильно. Надо торопиться… а то опоздаем…

Подруги перемещаются в комнату Эми. Над кроватью – постер из старого фильма: бледный человек в чёрном фраке с гладко зачёсанными назад волосами и гипнотическим взглядом выразительно подсвеченных глаз.

- Глядя на этот портрет, ты слушаешь "Баухаус"? – поддевает подругу Дженни. Она сбросила платье и стоит теперь в лифчике и трусиках. Окно открыто, и кожу стягивают мурашки.

- И "Баухаус", и "Кью", - Эми вздёргивает голову. – И просто любуюсь. Какой мужчина, правда? Венгр… А твой Флореску кто?

- Он не мой! И он румын!

- Не-ет, румын не подходит. Если бы венгр, как Лугоши, я бы его у тебя отбила. Всем известно, что только из венгров получаются настоящие вампиры… Ну ладно, натягивай синее, Роберт ждёт!

- А вот это что означает?

Вот уже около часа они бродят по галерее, разместившейся в старинном особняке, который сохранил кое-что из подлинных надтреснутостей своей ветхости. Нельзя не признать, что обстановка дополняет странные объекты современного искусства, смысл которых по большей части подвластен только самим авторам, а названия ещё сильней запутывают дело.

- Инсталляция "Ты сам", - наклоняется Роберт, чтобы прочесть надпись, отпечатанную на картонной полоске.

Но это же – просто зеркало! Обыкновенное большое зеркало на подставке. В его мутновато-будничном отражении, в пристальном дневном свете ламп, Дженни с трудом находит – рядом с Эми – затерявшуюся себя. Младшая сестрёнка. Подружка невесты. Распущенные по плечам желтоватые волосы сливаются в одну бледную размытость с веснушчатым круглым личиком, самая выдающаяся деталь которого – очки.

"Дорогая, - изрекла бы сентенцию мама, воткнув иглу в благотворительное шитьё, - не думай о том, как ты выглядишь. Просто веди себя так, как ты чувствуешь. Не дай испортить себе праздник."

Правильно, Дженни! Бери пример с Эми – вот кто не даст испортить себе праздник! Высокая, в чёрном платье, с окрашенными в чёрный цвет волосами, распушёнными веером. Острые украшения кристально лучатся на шее и пальцах. Громким настойчивым голосом читает Роберту лекцию о том, что пост-панк – пройденный этап: будущее за готикой. Лет через десять мир окрасится в тона чёрного, фиолетового и кроваво-красного. Кровати будут выпускать исключительно в виде гробов – кстати, для позвоночника полезно. Тоска, грусть и разочарованность станут доминирующими эмоциями. Повсюду воцарятся Мрак, Гибель и Красная Смерть.

- А как вы думаете, Дженни? – обращается к ней Роберт.

- Я, конечно, некомпетентна в этой области, но полагаю, что циклы эстетики…

- Сейчас Дженни нам прочтёт целую лекцию, - смеясь перебивает её Эми. – Перейдём лучше к следующему объекту.

Следующий объект, подсвеченный красно-фиолетовым, называется "Частная школа". Муляжи мышц из папье-маше, проткнутые в разных направлениях гвоздями и медицинскими иглами, подвешены на капроновых нитях, образуя подобие фигуры. Человек, разъятый на части…

Роберт наклоняется к ней, обдавая резким ледяным одеколоном:

- Как с Флореску?

- Она ему… - с чистейшей непосредственностью готова выболтать Эми – за что получает лёгкий пинок.

- Мы не смогли договориться, - как можно ровнее отвечает Дженни, сетуя на свою веснушчатую кожу, которая горячо отзывается на это бессовестное смягчение ситуации.

- Так я и думал! - почему-то с облегчением выпаливает Роберт. – У Флореску сложный характер и очень своеобразные идеи.

- Не удивлюсь, если за эти идеи его выгнали из Румынии!

- Нет, не за них. Насколько мне известно, он написал стихотворение, где высмеял Чаушеску и его семейный клан, который занял в Румынии все ключевые посты. Стихотворение получилось удачным – язык у Флореску ядовитый… Настолько удачным, что его отправили в застенки Секуритате и пытали.

- Пытали? – Эми озвучивает реплику Дженни, в то время как сама Дженни прижимает вдруг похолодевшие руки к пылающим щекам.

- Лишали сна – круглосуточно светили лампой в лицо. Испортили желудок до того, что он теперь может употреблять только совершенно жидкую пищу… В общем, Флореску - живучий тип, если сумел выкарабкаться после всего этого! Только румынская диаспора в Америке каким-то образом вызволила его. В его судьбе принимал участие сам профессор Ионеску.

- Ну во-от, нашли о чём говорить! – надувает губы Эми. – Давайте поговорим о чём-нибудь интересном – например, о ведьмах. Дженни у нас изучает сейлемских ведьм – расскажи наконец, как они колдовали!

- В Сейлеме никто не колдовал. Всё, что там было – неуравновешенные девочки-подростки…

- Ну, это скучно! – снова перебивает Эми. – Вот я однажды на чердаке нашла спиритическую доску моей бабушки…

- Простите! Только что вспомнила. Мне срочно нужно позвонить.

И Дженни, неуклюже от поспешности, пробирается среди зарослей объектов современного искусства. В ответ на просьбу её проводят в узкую высокую комнату, словно позаимствованную из третьеразрядной гостиницы, где на коричневом бюро стоит телефон в стиле начала века. Дженни боится, что не вспомнит номер Флореску, однако едва начав набирать, испытывает полную уверенность.

Слушая длинные гудки, она перебирает в уме варианты. "Мистер Флореску, извините меня, потому что вас пытали" - "Мистер Флореску, я поняла, что вы не палач, а жертва" - "Мистер Флореску, перенеси я столько же, сколько вы, я, наверное, тоже ожесточилась бы…" Одно хуже другого! В трубке раздаётся щелчок приёма, и голова делается пустой и просторной.

- Мистер Флореску, это Дженни Макфарлен. Извините меня за то, что я вам наговорила…

Нестерпимая пауза.

- Мисс Макфарлен, это я должен извиниться за тот вечер, - слышит она, и всё становится добрым и простым.

Когда-то, длинноногим неуравновешенным подростком, Дженни пришла к папе и сказала, что хочет самостоятельно зарабатывать. Он одобрил её намерение. У него как раз есть для неё рабочее место, где требуются добрые и старательные руки. В папином стареньком "форде" они отправились на окраину города, где стояло красное здание с фигурными арками, за ажурной оградой, ворота которой вечно были заперты. Дженни никогда не знала, что скрывается за этими воротами – и не старалась узнать. Всего лишь вычурный старый дом – одна из безразличных примет родного города. Вроде автозаправочной станции с раскрашенным гипсовым индейцем или старого, расщеплённого молнией вяза возле школы. Она ещё побоялась, что их не пустят в эту историческую достопримечательность – однако отец позвонил, и ворота открылись. Высокий худой человек в синем халате и с вытянутым желтоватым лицом рассматривал её долго и придирчиво:

- Доктор Макфарлен, это ваша дочь? Сколько ей лет? А вы уверены, что посещение не повредит ей?

- Дженни – смелый и надёжный человек, - сказал папа, притянув её к себе за плечи.

Дальше расщёлкивалось множество замков, которые отпирал перед ними худощавый человек в синем халате. В конце всех дверей и замков зазиял коридор со сводчатым, как в церкви, потолком, с вымощенным красной кафельной плиткой полом. Волны негромких, но въедливых запахов накатывали из полуоткрытых дверей с правой стороны. В одну из таких дверей они свернули. И Дженни отпрыгнула, задавив короткий полувзвизг, когда к ней ринулся, переваливаясь, обрубок с узкими глазами и высунутым языком, ей по пояс, растопыривая култышки рук с кое-как прилепленными пальцами.

- Это Джоб, - спокойно сказал отец. – Он хочет с тобой поздороваться. Погладь его по голове, скажи: "Здравствуй, Джоб". Он будет доволен.

В красный дом на окраине свозили из трёх окрестных городов детей, которые никогда не станут взрослыми…

Дженни посещала его два года, три раза в неделю. По дороге туда, в груди у неё вместо сердца был подвешен на тонкой нитке камень, который тяжелел с каждым шагом. Но нужно было гладить по голове Джоба, менять подгузники Сиду, сажать в инвалидную коляску Шэрон – и тяжесть на сердце исчезала, будто её и не было.

Они были такие славные, её дети. Ей было всё равно, сколько книг прочитала Дженни, и носит ли она очки и скобки на зубах, и вошла ли она в школьную команду по плаванию. Для них она была ценна просто потому, что она – была. Даже её неумелые поначалу заботы не были для них так важны, как само её присутствие. А когда Ник, от которого не могли добиться ни одного внятного звука, научился сознательно выговаривать её имя – ни одна победа на конкурсе сочинений не была так важна для неё!

- Думаешь, мне не было страшно за тебя? – признался впоследствии папа. – Но, славная моя белая лошадка, я старался преподать тебе урок. Если ты научишься видеть человека вот в таком вечном ребёнке, которому, с точки зрения большинства, отказано в человеческом облике, ты станешь потом видеть его и в окружающих людях. Любых. Какими бы они ни были. Когда тебе скажут: "Джон – не человек, потому что он урод, или негр, или сумасшедший, или бродяга, или коммунист, или католик, или преступник" - ты будешь знать, что отвечать, правда?

И вот сейчас Дженни так стыдно, как должно быть стыдно за неё доктору Макфарлену. Если бы он только узнал!

Она так грубо разговаривала с Флореску, потому что не сумела увидеть в нём человека. Конечно, у неё множество оправданий: он не человек – потому что эмигрант, потому что говорит с акцентом, потому что у него странная внешность. А главное, потому что думает не так, как она…

Какие глупости! Флореску – одинокий человек с подорванным здоровьем. Уже хотя бы необходимость носить тёмные очки при ярком свете и употреблять только жидкую пищу свели бы другого, менее стойкого, с ума. А тут ещё воспоминания о прошлом… Стокгольмский синдром – заложники отождествляют себя с теми, кто их захватил, мучимые – с мучителями. Отождествляя себя с палачами-инквизиторами, уверяя, что они были правы, не пытается ли Флореску оправдать собственные страдания?

Кажется, он так до сих пор и живёт – в застенках румынской тайной полиции. И нет человека, который протянул бы руку помощи.

Ему ведь нужно с кем-то общаться…

***

- Ну вот видишь, я была права! – На голове у Эми целлофановый колпак, из-под которого оползают зелёные струйки маски для волос, что не мешает ей выглядеть торжествующей. – Мужчина – всё, что тебе было нужно! Ты просто расцвела, встречаясь с этим румыном.

- Ага! Ты, наконец, запомнила, что Флореску – румын!

- С трудом! Ты же ничего не рассказываешь. Только и знаю, что его зовут Влад. А ещё? Каков он в постели? Надолго у вас или нет?

- В постели у нас всё как надо. Надолго ли, не знаю. Слишком разные характеры.

- Знаю-знаю, ты у нас ужасная скрытница. Но смотри, если передумаешь, Роберта я тебе не уступлю.

Что бы сказала Эми, узнай она, что на самом деле происходит между Флореску и Дженни? Что заполняет их встречи, которые сначала происходили раз в неделю, а теперь – едва ли не каждый день?

Бомбардировка цитатами. Поочерёдная бомбардировка цитатами. Вот когда пригодилось знание Библии! В детстве Дженни считала, что штудирует Евангелие и Ветхий завет для того, чтобы ею была довольна мама. Оказалось, ничего подобного: чтобы спорить с Флореску. Бродя по городу часами, останавливаясь напротив исторических объектов, зависая на скамеечках, они ведут дискуссии, которые не могут нарушить ни дождь, ни жара.

Ещё перипатетики знали, что во время прогулок думается лучше. Особенно если обувь не жмёт. Когда туфли на каблуках отдыхают в коробке под кроватью, мысль Дженни достигает вершин отчётливости.

- Ворожеи не оставляй в живых, - вбрасывает Флореску тезис, который сразу наталкивается на её антитезис:

- Не выдёргивайте плевелы, чтобы вместе с ними не выдергать и пшеницы.

- Если кто соблазнит одного из малых сих, лучше, если бы ему привязали мельничный жернов на шею…

- Кто без греха, пусть первый бросит в неё камень.

- Повинуйся начальствующему в народе твоём, ибо не напрасно носит меч.

- Ну вот, начальствующие в румынском народе вас изгнали. – Устав от цитат, Дженни перепрыгивает в современность. - Скажете, они правы? Только потому, что сильней?

- Поглядим, кто в итоге окажется прав и на чьей стороне окажется сила.

- Типично средневековая точка зрения!

- Разве? Значит, Америка – типично средневековая страна. С другими она разговаривает только с позиции силы.

- Неужели вы думаете, что если я американка, значит, одобряю всё во внешней политике? Мои родители ходили на демонстрации протеста во время вьетнамской войны! А то, о чём вы говорите – пережиток! Дикость средневековая!

Улыбка приподымает усы. Зелёные глаза – прекрасные, с материнской ласковостью.

- Да, милая Дженни, вот так и судят о Средневековье – судят Средневековье! Мысля штампами. Вы верите лишь тому, что можно разглядеть, пощупать, изучить под микроскопом. Но человек не столь несложен. Кроме доступной взгляду стороны, у него есть и другая – невидимая до поры до времени. Две стороны разделены лезвием смерти. По ту сторону то, что было невидимо, станет главным. А что при жизни казалось главным, обратится в ничто. Телесное здоровье, богатство, разогретое в печи на каждый день счастье, сама жизнь – шелуха, не более чем пустая оболочка! Зачем за неё цепляться, почему не предпочесть лучшее?

- Лучшее – когда человек визжит под пытками, как животное, которое режут?

- Вот-вот, Дженни! Вам кажется, что вы защищаете человека, а на деле – унижаете его. Средневековье не приравнивало человека к его животному началу. Оно любило его – целого, в сочетании потусторонней и посюсторонней стороны. А истинная любовь – это не сентиментальность. Сентиментальность сродни равнодушию. Истинная любовь – горяча. Она дозволяет то, что без любви невозможно.

- Так, по-вашему, те, кто казнили еретиков или ведьм немыслимыми способами, их любили?

- Современности, и правда, трудно это понять. Но то, что при одних условиях кажется жестокостью, при других оборачивается милостью.

- Пытка троном или капающей водой – милость?

- Да. По сравнению с тем, что ждало ведьм, преступников и еретиков после смерти без покаяния.

- Да откуда эти любвеобильные палачи вообще могли знать, что ждёт кого-то другого после смерти? – не выдерживает Дженни. – Они же называли себя христианами! Почему было не поверить Христу? Он же никого не казнил!

Влад то ли всплёскивает, то ли разводит руками – чужеродным, иноязычным жестом. Лицо у него становится таким несчастным и добрым, что этого почти невозможно перенести.

- Зачем Ему было казнить в этом временном несовершенном мире, когда в том, другом мире Он располагал гораздо большими возможностями? Он Сам говорил, что тех, кто Его не послушает, ждут вечные мучения. Вечные, мисс Макфарлен! Вы можете представить вечные мучения? Я испытал побольше вашего, и то – не могу. Самая изощрённая казнь длится сутки, много двое – дальше бесполезно, тело уже ничего не чувствует. Но к Богу поступает в распоряжение не тело, а – душа. И с ней Он способен сделать всё, что угодно! Вечное пламя, вечный скрежет зубов… Разве вы и теперь не назовёте милосердными людей, которые избавляли других людей от вечности страданий – в обмен на страдания обычно даже не суток, а нескольких часов? Причём делали это на свой страх и риск, сознавая, что сами обладают бессмертными душами, которые Бог тоже обречёт на мучения, если они пошлют на казнь невиновного!

Всё дальше и глубже, всё извилистей и свободнее. Они касаются друг друга рассуждениями и теоретическими выкладками – не губами и не руками…

Нет, Эми лучше ничего не говорить. Она сочтёт, что они извращенцы.

***

Ура! Свершилось – Влад Флореску пригласил её к себе домой! Ради тех самых материалов восточноевропейской инквизиции!

Жилище Влада непохоже на него. Он всегда так аккуратен, а дом у него запущенный. Первый этаж ветх, слеп и просторен. Не то, чтобы совсем нет мебели, но она расставлена как-то случайно, словно ею не пользуются всерьёз. Нежилое пространство дышит из комнат.

Почему-то при воспоминании этой сцены встаёт ощущение, будто они в это время курили. Как странно, ведь ни один из них не курит! Но – чувство некоей передышки, неловкой пустоты, в современном обществе обычно заполняемой курением… По дороге они успели по привычке слегка сразиться цитатами. Но здесь, в этом жилище, производящем впечатление нежилого, обычная пикировка рассосалась, улетучилась, оставив лишь расплывчато-тёмное, как от дыма, пятно на потолке (а, так вот откуда вплыл в воспоминание сигаретный дым!) Влад усадил её на стул, смахнув с сиденья пыль, а сам сделал несколько шагов, остановился у окна – как же отчётлив был его профиль на фоне пасмурного вечера! И сказал – словно возобновляя забытый разговор, с предсмертной окровавленной искренностью:

- Конечно, очень легко не убивать – когда не требуется убивать. Нежные души, которых никогда к такому выбору жизнь не подтаскивала, содрогаются от вида смерти – даже животного, не то, что человеческой… А для меня всегда было больнее видеть, как человек утрачивает свой высокий облик! Тот облик, что доверен ему Богом, человек искажает, сквернит – трусостью, жадностью, отступничеством… Это – тоже смерть! Хуже телесной!

Дженни собиралась снова заспорить. Но тут – вопреки мыслям и словам – её стиснуло сознание какой-то неподъёмной вины – то ли неизвестной своей, то ли тотальной вины благополучной Америки перед истерзанной Восточной Европой. И произошло ещё что-то… В этой комнате – чужой, посторонней, с задымлённым пятном на потолке – Влад стал как камень, который она когда-то рассматривала в музее. Долго рассматривала. Табличка рядом, на белой стене, указывала, что этот камень – фрагмент несохранившейся статуи. Но на каком основании это решили, почему приписали такую высокую роль какому-то булыжнику? Раздосадованная, так и собралась уходить, ничего не увидев – но напоследок обернулась… И грубая, железистая, бурая поверхность стала прекрасна. Вот же всё это – нос, губы, удлинённый восточный глаз! Как она могла не замечать?

Как могла не замечать, насколько же Влад красив? Ничего общего с тем, что подразумевают под красотой, когда говорят о кинозвёздах, спортсменах, фотомоделях. Скорее, мелодия, сыгранная на древнем струнном инструменте. Орнамент на мече. Фреска, лишь отдельные фрагменты которой таинственно уцелели.

Её так поразило это открытие, что она даже не успела удивиться, что не увидела в доме никаких книг! Она-то воображала огромную библиотеку… Значит ли это, что всё богатство цитат и фактов он носит в своей голове? Невероятно! Может, ему вообще не нужны книги?

Похоже, и ей они тоже не нужны. Ведь она собиралась к нему за материалами еретических процессов Восточной Европы! А получилось так, что просто… забыла о них. Они оба забыли. И лишь возле своего дома она хлопнула себя по коленке – и рассмеялась.

Но возвращаться не стала…

Как не стала и напоминать…

Смешно! Разве они нужны ей ещё, эти рукописи? Разве не узнала она от Влада за это время о средних веках больше, чем из любых документов? Больше, чем намеревалась?

Всё реже она берётся за книги о процессах ведьм. Зато прочно обосновался у неё на столе учебник румынского языка.

***

Дождь накрыл их в незнакомом районе. И как внезапно! И конечно, как это обычно бывает, ни у него, ни у неё не оказалось зонта.

– Такие дожди у меня на родине зовут чабанскими, - сообщил Влад, накрывая Дженни полой своего пиджака. Они бегут туда, где сквозь струи дождя, текущие по очкам, размыто дрожит розовая неоновая вывеска маленького кафе. Дженни закусывает губу: как же быть? Памятуя о Владовых особенностях питания, она старалась избегать мест, где едят. Но когда ледяная вода обжигает плечи – не до деликатности.

За ними захлопывается стеклянная, с косой сверкающей ручкой, дверь. На линолеум натекает вода. Разноцветная пластмассовая мебель. Чернокожая официантка, чей фартук утыкан панковскими булавками. Все столы пусты, кроме одного. У окна - парочка в джинсовых костюмах. Перегнувшись друг к другу через стол, откусывают сэндвич с двух концов, так, что встречаются губы

Дженни смущённо протирает очки:

- Влад, но как же вы… Может, в меню найдётся диетический суп?

- Это ещё зачем?

От того, что пышные волосы и усы склеены водой, Влад кажется маленьким, тощим и смешным, как пушистый зверь после насильственного купания. Но возмущение подымает на нём дыбом каждый волосок.

- Но… - Дженни и смешно от его возмущения, и неловко, что она его нечаянно обидела. - Роберт сказал, вы должны соблюдать особую диету.

- Роберт всё перепутал. А у вас я должен попросить прощения за то, что ни разу не приглашал вас на ужин. Давайте закажем что-нибудь.

- Пожалуйста, чашечку кофе, - говорит Дженни официантке, которая приблизилась к столику походкой юного слона, мимолётно напомнив об Африке, в которой кто-то борется со страшными тропическими лихорадками.

- А мне… кукурузу. У вас есть кукуруза?

- Варёная, жареная, поп-корн? – предлагает официантка.

- Варёная. – И уже к Дженни: - давно мечтал попробовать.

- А разве в Румынии не готовят кукурузу?

- Готовят, ещё и как! Никто уже и не помнит, что это растение завезли от вас, из Америки; думают, что кукуруза всегда была нашей национальной едой… Но так уж получилось, что я её ни разу не пробовал. Думал, что и не попробую никогда. Так что для меня это блюдо, равное тоске по несбывшемуся. Понимаете?

Дженни кивает изо всех сил. На зелёную, под малахит, пластмассовую поверхность стола сыплются последние капли, оставшиеся на волосах.

- Конечно, понимаю! У каждого в жизни много всего, что когда-то хотелось осуществить. Вот я, к примеру, мечтала поехать в Африку, врачом…

Уходящий стороной ливень прощально постукивает по стёклам.

***

Следующее утро Дженни провела в библиотеке. Получила давно заказанную книгу - с толстыми мылкими страницами, которые позволяется перелистывать только в перчатках - но работалось над ней плохо. Виски стискивало беспокойство. Влад вчера жевал эту несчастную кукурузу с таким обречённым лицом… Она звонила два раза – первый из библиотеки, второй из телефонной будки - но никто не подходил к телефону. После третьего звонка поехала к нему без предупреждения, среди дня.

Влад, открыв ей дверь, здоровается как-то невнятно. И не оттого, что недоволен вторжением без приглашения. Он упорно старается держаться от неё справа.

- Что это? – Увидев левую сторону его лица, Дженни пугается. Такое она видела только в папиных медицинских книгах!

- Пустяки.

- У вас болит зуб?

- Ну, поболит и пройдёт. Я не обращаю на это внимания.

- Послушайте, это очень серьёзно! Надо к врачу!

- Из-за такой глупости? Не стану.

- Ну конечно, чего от вас ещё ожидать? По крайней мере, вы последовательны: к своей боли нечувствительны так же, как к чужой. Казнь еретиков – мелочь в масштабе христианского государства! Щёку разнесло от зуба – пустяки, само пройдёт… Не пустяки и не пройдёт! Боль существует не зря: это сигнал о том, что происходит что-то плохое. Не пробовали анализировать проблему с такой точки зрения?

- Мои зубы – это моё дело.

- Скажите прямо, что боитесь идти к стоматологу.

- Скажу прямо: нет медицинской страховки.

- Заплатите наличными. Нет времени на бюрократические сложности. Срочно к врачу!

- Дженни, - в пригородном поезде он наклоняется к ней, - я не могу идти к стоматологу. Не из-за страха и не из-за страховки. Из-за этого!

Он оскаливается. Что это за глупые игры?

- Влад, это смешно! По-вашему, если вы что-то сделали со своими зубами, из-за чего они стали похожи на вампирские клыки – это веское основание не идти к стоматологу?

- Это и есть вампирские клыки.

- А вы, наверное, сам Дракула?

- Да, это я.

- Чего только не придумают люди, чтобы не идти к стоматологу!

***

В длинном коридоре, окрашенном в успокоительный салатный цвет, Дженни чувствует, как у неё подрагивают пальцы. Нет, она совершенно не волнуется, просто пальцы холодные и отчего-то вздрагивают то и дело сами по себе. За окном с поднятыми белыми жалюзи – клочок нейтрального городского пейзажа во второй половине дня. Что там: черепичная крыша, пожарная лестница, оконные переплёты? Эти подробности отскакивают, не касаясь глаз. И не по причине близорукости. Крыша, пожарная лестница, оконные переплёты не существуют сами по себе – они становятся частью фатально изменившегося мира, в котором предстоит жить.

- Мисс, вы с острой болью? – приближает к ней встревоженное лицо медсестра в голубой шапочке.

- Нет, я не пациентка. Я жду одного… знакомого…

Она притормозила, чуть было не сказав "одного человека". Но так ли это?

Вот и разгадка всех странностей Влада Флореску! Мелькнула желтоватой эмалью под усами. Если только можно в это верить. А верить, конечно, нельзя. Всё это очередной розыгрыш… Очередной? Нет, Влад никогда не разыгрывал её! Обман, даже шутливый – совсем не в его духе. В его духе, наоборот, обезоруживающая прямота – иногда страшная, иногда детская. Уже хотя бы поэтому он совсем не похож на вампира. Разве вампиры бывают такими? Наоборот, они должны постоянно изворачиваться, лгать…

Но ведь вампиров не бывает?

Светит солнце; до чего же это невыносимо, когда темно на душе. Особенно для неё, ведь она так любит солнце, любит всё позитивное, ясное… Куда бежать? К кому обращаться в подобных случаях? Мысль о полиции – по касательной вокруг сознания. К экстрасенсам, ясновидящим? В семье доктора Макфарлена всегда относились со снисходительной усмешкой к этой разновидности "шарлатанус вульгарис". Тогда – в церковь? Но что ей там скажут, чего не успел бы ещё сказать он, который обожает цитировать Библию?

Почему-то верится. Безусловно, на уровне биения сердца, верится. Всё сходится, всё! Замкнутый образ жизни. Отвращение к человеческой пище. Близкое – интимное! – знакомство со средневековым бытом… Но если даже отбросить все незамечаемые раньше улики – сама непоправимая подлинность Влада Флореску подвердила бы истину, которую он не хочет больше от неё скрывать.

Он не играет в вампира. Он и есть вампир.

Вампир появляется из кабинета, держась за всё ещё раздутую щёку. Сзади маячит врач с приветливо сверкающей, как шар на рождественской ёлке, лысиной:

- Мисс, ваш друг пока не способен разговаривать из-за анестезии. Зайдите, я дам вам рекомендации.

Очутившись в кабинете, Дженни поплотнее закрывает дверь.

- Доктор, вы это видели? Эти его… его…

- Ах, это? Редкая врождённая аномалия. Атавизм. Удивительно, и зубной ряд, как у хищника, с диастемами! Но – неопасно. А вот с первым моляром нижней челюсти ситуация серьёзная…

Слова отдаляются в неразборчивое гудение. Солнце остро играет на стоматологических инструментах...

- Вам плохо?

- Нет. Всё в порядке. Вы сказали, сдать анализ крови?

- Да, на СПИД и гепатит В. Не беспокойтесь, рутинная процедура. Но молодой паре стоит сделать это.

Что? Молодой паре? Доктор, вы ошибаетесь! Что это вы подумали? С чего вы взяли? Вы…

- Да. Вы правы. Он сдаст анализы.

Послушно, едва ли не за ручку, он идёт с ней по коридору стоматологической клиники. Едва распахнулась дверь, реальность ветреного солнечного дня хлестнула по лицу с такой силой, что трудно устоять на ногах. Но ей это как-то удаётся. Удаётся даже посмотреть на него. Новыми глазами.

- Ну вот, теперь с тобой всё ясно, Влад… Ведь это твоё настоящее имя? А Флореску вряд ли настоящая фамилия?

Молчит.

- Теперь я знаю, как отличить вампира: он очень заботится о нравственности общества. Пить кровь из людей к безнравственным поступкам не относится, правда?

Молчит.

- А что происходит с теми, из кого ты высосал кровь? Они умирают? Или тоже превращаются в вампиров?

Молчит.

- Ты – не единственный? Есть и другие? Много? Уже здесь, у нас?

Молчит.

- Тебя в самом деле выслали из Румынии? Ты уехал сам? Какое отношение ко всему этому имеют коммунисты?

Молчит.

- Я тебе не верю! Не верю даже в твою анестезию. Ты молчишь, потому что не хочешь отвечать.

Молчит.

- Пожалуйста, молчи сколько угодно. Но это не значит, что тебе не придётся ответить на мои вопросы. Не думай, я от тебя не отцеплюсь. Ещё в школе знали, что я ужасно настырная…

Молчит.

- Значит, ты не можешь есть то, что едим мы… Что же ты не предупредил? Прости, что я тебя затащила в это кафе!

Ну вот, она же у него просит прощения! "На что это похоже? – упрекнула бы Эми. – Так и не смогла выдержать характер!"

***

Подумать только, как может изменить отношения визит к стоматологу!

После раскрытия своей истинной сущности Влад изменился. Стал весело и нагловато откровенен. Стал повсюду брать её с собой. Её круг общения превратился в какой-то овал вследствие расширения по краям. "Края" - те области человечества, о существовании которых она ранее знала лишь теоретически. Дженни и в голову не приходило, что её затворник-одиночка общается с таким количеством людей!

И с таким, если можно выразиться, качеством людей… Никакого отребья. Небольшое количество богемы, нацеленной на радикальность идей и элегантный эпатаж. Респектабельные консерваторы. Начинающие, но перспективные политики. Активисты различных обществ с противоположными нередко целями, от защиты пушных зверей и эмбрионов до возвращения к ручному способу возделывания земли. Их объединяют не взгляды. Скорее – пристальность взгляда, направленного строго вперёд, без отвлечения по сторонам.

На одном таком приёме Дженни скромно сидела, зажав в руке единственный бокал, красное кисловатое содержимое которого всё растягивалось и растягивалось во времени, и следила за тем, как её мужчина (все здесь уверены – гордись, маленькая Дженни! – что он её мужчина) беседует с фиолетово-смуглым индусом, который то и дело почтительно складывает перед ним руки. Солнце не причиняет не-мёртвым вреда – здесь тоже лжёт бульварная литература – но Влад окружён иной тьмой, которая не рассеивается в зависимости от времени суток. Неужели никто, кроме неё, не замечает этой тьмы? Как же близоруки люди – даже те, кто не носят очков! Кисловатое вино замирает во рту – горло сжато раздражением. Так и хочется вскочить, швырнуть бокал об пол, закричать:

"Протрите глаза! Вами пользуется вампир!"

А может, они и без неё все знают? Знают, но молчат, потому что все стремятся к тому, чего не может дать им никто другой? Даже если воодушевление Влада преувеличивает масштабы империи вампиров – то есть, как он говорит, не-мёртвых - десятой доли описаний достаточно, чтобы забили тревогу все представители ООН.

Что дальше? Возвращение времени его юности, которое так ему нравится? Жизнь, устроенная по вампирьим законам? Что сделать, чтобы остановить это грозное распространение? Обратиться в правительство? Разыскать охотников за вампирами? Или… самой вырезать из осины кол?

И тотчас же – нестерпимая жалость к этим короткопалым рукам, таким неуместным в наше время, не требующее физической силы. К неровному белому шраму на виске под волосами. Легко ли обречь на уничтожение того, кого водила лечить зубы? К кому уже притёрта некоей нежной стороной бытия?

Но жалеть его – значит, не жалеть людей, которые могут от него пострадать. Неужели так? Неужели нельзя совместить? Чтобы и не причинить вреда ему, и спасти его будущих жертв…

Снова – старое готическое здание. И в груди вместо сердца подвешен тяжёлый камень. Но нельзя поддаваться. Если бы она не вошла в ту комнату, куда её привёл когда-то отец, туда вошла бы другая – медсестра, практикантка из медицинского колледжа, кто угодно. В эту – не ступит ничья нога. Из страха. Из отвращения. Потому что не видят. Потому что не знают. Потому что знают слишком хорошо.

Она – знает. Но знать – мало. Требуется действие.

Если способна помочь – помоги. Не рассуждай. Не жди, пока угаснет порыв. Просто сделай это.

***

- Дженни, пойми. То, чего ты просишь, я не сделаю.

- Но это же такие для тебя пустяки. Просто укуси меня, и всё.

- Не всё. Укус вампира – обычный, в сонную артерию – не делает человека вампиром. Для того, чтобы преобразиться в не-мёртвого, нужно испить кровь по-особенному.

- Так испей.

- Нет.

- Но ты же делал это с другими. Почему не со мной?

- Объяснял уже тысячу раз! То, что я несу людям – великое и страшное искупление грехов. А ты… Нет на тебе грехов, за которые я должен брать к себе человека.

- Неправда! Если хочешь знать, я часто ругаюсь с Эми, и не возвращаю библиотечные книги в срок, и… Ты же сам говорил, что каждый достоин смерти!

- Смерти – да. А что касается жизни-после-смерти, здесь решаю я!

- Ну так реши!

- Послушай. Неужели ты до сих пор не поняла, что я тебя пожалел? Ведь если ты станешь такой же, как я – как мы все – придётся и тебе из людей кровь сосать. Думаешь, ты надолго сохранишь свою чистоту? Ошибаешься – до первого голода.

- Я не буду пить кровь.

- Что-что?

- Я не буду пить кровь. Я просто буду с тобой.

Он проводит ей по голове широкой ладонью. Будто кошке - против шерсти. Она выворачивается с негодованием:

- Думаешь, я умру?

- Ну, если бы все так умирали…

- Не понимаю.

- А тут и понимать нечего. Не-мёртвого голодом не убьёшь. На нашу беду… Помню одну гуцулку – до чего была пригожая! И своенравная. Я её обратил, но не покорил. Чтобы исправить, излечить от своевольства, посадил её в подвал одного замка, но вскоре должен был уйти из тех мест. Словом, открыли мы подвал только лет через триста с лишним. Не-мёртвые, я тебе скажу, мало чего пугаются, но тут самым стойким сделалось не по себе. Она могла ещё двигаться и даже говорить, но видела бы ты, во что превратилась её красота! Одни глаза чего стоили. Ввалились, стали круглые и мелкие, как у засохшей рыбы. Чтобы ты вот в такое превратилась – да я себе не прощу!

Она в тот раз постаралась уйти. Потому что не знала, что ответить. Просто не знала. А в следующий раз диалог возобновляется. С того же места. Почти.

Из книг и фильмов известно, что вампиры бывают очень настойчивы, уговаривая потенциальную жертву. Но ни слова отчего-то о том, какие усилия требуются потенциальной жертве, чтобы уговорить вампира!

Нет. Это не сработало. Дженни попробует зайти с другой стороны.

- Почему ты веришь, что это Бог побуждает тебя сосать кровь?

- Потому что… - лишь за секунду запнулся он об этот вопрос, на который, как и на любой другой, у него заготовлен ответ, - ну, потому, видно, что я и сам – великий грешник. Дана мне Богом власть наказывать людей, но и я должен нести своё наказание, покуда Бог меня не простит.

- Так, давай по пунктам. - Уже проще, уже привычнее, под ногами твёрдая академическая почва. - Ты говоришь, что Бог тебя не простит иначе, как через наказание? А помнишь притчу о блудном сыне? Там разве говорится о том, что когда сын вернулся домой, отец его первым делом наказал? Ничего подобного! Отец устроил для него пир, а о наказании не было ни слова…

- Эта притча совсем о другом!

- Нет, совсем о том же! Ты настолько привык при жизни казнить подданных за каждый проступок, что не веришь, что можно прощать просто так. Без казни. Безо всякого наказания. Может, Бог давно тебя простил, но знает, что просто так ты не примешь прощения. Тебе надо наподдать хорошенько, чтобы ты поверил, что прощён.

- Чушь!

- А твои воззрения – не чушь? Ты так всё тщательно расписал за Бога, разметил позицию на шахматной доске. А вдруг тебе предлагают играть не в шахматы – а на рояле?

- Да что ты в этом понимаешь?

- Вдруг совсем не для кровопийства тебе дано то, чем ты не умеешь распорядиться? Вдруг рядом с каждым вампиром простираются области неизведанных возможностей, к которым ты даже не приблизился?

- Кому ты это говоришь, глупая девочка? Не могу тебя больше слушать. Уходи.

- Хорошо, Влад. Если ты так хочешь, уйду. Но завтра, в это же время, я вернусь.

***

Вот и состоялось! Словно прыгнула в ледяную воду. Он так на неё посмотрел, что стало ясно: они оба всё поняли. Слово сказано, и назад его взять нельзя. Сутки на размышление… Нет, размышлять больше не о чем – сутки на сборы.

Дорога до дома почти не замечается: даже на опасных перекрёстках тело само выполняет необходимые движения, чтобы не попасть под машину. Дженни сама не верит, что она добилась, чего хотела. Ни радости, ни отчаяния. Слегка под дурманом. Под наркозом неизбежного. Нечто среднее между наркоманкой и приговорённой к смертной казни. Ни разу не случалось пробовать наркотик – впрочем, и к смертной казни её , как ни странно, ещё ни разу не приговаривали! – но почему-то ассоциации именно таковы.

Главное – решено: это случится через сутки. Значит, об этом думать нечего. Думать надо о том, что делать сейчас. Как открыть дверь своим ключом. Что сказать Эми…

- Переезжаешь? – Эми устроилась в гостиной у телевизора, одновременно щёлкая пультом, перелистывая глянцевые журналы и дрыгая красивыми длинными ногами в гимнастических упражнениях. Услышав потрясающую новость, нажимает на пульт, убирая звук. – Давно пора. У Влада собственный дом? Отлично: по крайней мере, можно отдыхать друг от друга, если поссоритесь. Часто ссоритесь?

- Ну, не думаю…

- Начн ёте, когда будете жить вместе. Это неизбежно. Если люди не ссорятся, значит, им нечего друг другу сказать.

На это, действительно, нечего сказать. Стоять и новобрачно улыбаться, будто посреди гостиной её постигло счастливое слабоумие.

Вскочив с дивана, Эми порывисто обнимает её. Тычет в щёку пропитанный густыми цветочными духами поцелуй.

- Ой, Дженни, я так рада за тебя! Между прочим, не забудь, это ведь я тебя расшевелила! Уже в совершенстве выучила румынский язык? Вид у тебя бледноватый. Месячные начались?

- Этого ещё не хватало! Просто не выспалась.

Уже возле двери своей комнаты Дженни успевает услышать телеэкранные вопли. Так вопят только в фильмах ужасов. Кажется, даже есть актрисы, которые специализируются на воплях.

Затхлый уют комнаты охватывает тёплым маревом. Обычно Дженни первым делом открывала окно – чтобы вторгнулся снаружи этот прохладный, разнообразный, свежий мир! Вместо этого она опускается на кровать, покрытую всё тем же клетчатым, что и с утра, покрывалом – как странно, она готовится к событию, выходящему за рамки естественного хода вещей, а покрывало осталось всё таким же клетчатым! Охватывает себя за плечи. Ей так нужны дружеские поддерживающие объятия. Хотя бы свои.

Ну да, у неё есть друг. Конечно, Эми, неотразимая Эми. Зайти к ней, признаться: "Вот этот мужчина, который злодейски улыбается у тебя над кроватью, существует на самом деле. Только выглядит чуть-чуть по-другому – откровенно говоря, совсем по-другому. И он не венгр, а румын. И…" Согласится Эми или нет? Ради вечной молодости, ради бессмертия?

Вдруг согласится? Дженни будет рада уступить своё место. Потому что не хочет бессмертия! Не хочет всей этой чёрно-белой романтики, подёрнутой кровавой корой.

Что же она наделала? С такой самоуверенностью сказала, что не будет пить кровь… Но разве она голодала? Никогда! Даже на диете, в отличие от Эми, сидеть не приходилось! Откуда ей знать, как это – когда внутренности сводит? Когда всё тело истекает слюной ожидания? Когда каждая клеточка вопит надрывно-младенческим голосом, требуя питательных веществ?

Как невинно. Совершенно невинно – съесть, когда хочется. Булочку или бифштекс. А если бифштекс – живой, мыслящий, подвижный? Если, утоляя голод, вливаешь в чужие красные вены частицу мертвенного молока?

Хлоп! Книга, примостившаяся на краю стола, слетела на пол, подминая страницы. Не до книги! Надо бежать, звонить Владу! Сказать, что передумала! Она не способна! Дженни плачет, и не отводит волос от лица.

…Позвонить Владу.

Почему-то не идёт и не звонит. Волосы спереди мокры, будто неудачно попила воды из фонтанчика. Ну так что же? Она скажет Владу, что чуть не совершила глупость. Что вспомнила, как он описывал голод вампира…

Ну да, правильно, Влад многое описывал. И всё оправдывал необходимостью. Казни – необходимость. Пить кровь – необходимость… Неправда! Его вампиризм – не болезнь, не физиологическая особенность. Это просто… просто… идеология. Влад верил, что обязан казнить – и казнил. Теперь верит, что обязан пить кровь – и пьёт.

А она – не верит! Не верит, что мироздание устроено таким образом, чтобы он был прав!

Но с чего она взяла, что мироздание обязано соответствовать – не его, а её вере? Мироздание сложно. В мире столько зла. А Влад убедителен… ужасно, ужасно убедителен. Из их споров о Библии и истории чаще всего победителем выходил он. Он столько веков вплотную знаком с тайнами жизни и смерти. А она? Куда она лезет, глупенькая Дженни Макфарлен? Неужели не понимает, насколько рискует?

Да. И всё-таки она рискнет. Только изнутри может она побороться за него – против него же.

Она не будет пить кровь. Она просто будет рядом с ним.

В стёклах окон напротив отражается закатный свет. Дженни поднимает книгу, аккуратно кладёт на стол. Ей знобко, но спокойно. Она ложится прямо в одежде поверх покрывала, скрещивает руки на груди, тренируясь для гроба. Комната синеет, потом расплывается, и стен больше нет, и Дженни бегает по полю в необозримом сияющем просторе, вспугивая россыпи бабочек.

Просыпается затемно – и понимает, что больше не уснёт. Тем лучше. Так много нужно уладить! Голова трезвая, бодрая, как перед обычным, только очень насыщенным, днём. Выворачивает из шкафа ворох одежды. Что взять? Что носят в вампирах? Белое? Вот, есть у неё белое платье – пожалуй, красивое, но такое скромное, что она ни разу его не надела, чтобы не казаться совсем уж старомодной провинциалкой. Чёрное? Чёрного, пожалуй, ничего нет… Ну и пусть! Влад одевается нормально, по-человечески, и значит, нет никакой надобности изобретать фокусы в духе Эми…

Тише! Что это она расшумелась? Эми спит!

Как только проснётся, наверняка скажет: "Не переживай, если не понравится, всегда сможешь вернуться в эту квартиру!"

***

- Не переживай! Если не понравится, всегда сможешь вернуться в эту квартиру. – Воскресное утро, подруги пьют чай в гостиной, и голос Эми звучит назидательно. – Сюда уже просится Дорис, но если ты вернёшься, я её в два счёта выставлю… Вижу, разбираешься с вещами? Если не хочешь тащить в новую жизнь старьё, так и быть, я готова взять тот шарфик, лиловый с серебряной искрой.

- Ой, Эми, конечно, бери, пожалуйста!

Горячий чай. Шоколадный батончик с вафельной начинкой. Придётся ли ещё когда-нибудь есть что-нибудь твёрдое? А ходить в туалет? Кажется, пища задерживается в организме на целые сутки. Значит ли это, что придётся навестить укромное местечко, как выражалась тётя Энн, уже после смерти? Мысль цепляется за самые причудливые темы с рациональной расчётливостью. И эта расчётливость несёт в себе такой заряд холода, что руки дрожат, вынуждая поставить чашку на картонный кружок с изображением кота Гарфилда.

- Опять не выспалась?

- Всё в порядке. Высплюсь там, у Влада.

- Если хочешь, я тебе помогу.

- Спасибо, не стоит. Я уже закончила. Да, шарфик сейчас принесу. Ты сказала, с искрой?

Ни к чему Эми видеть, куда на самом деле она понесёт сумки с вещами…

После гулкого вестибюля ближайшего филиала миссии помощи раковым больным – университет.

- Я уезжаю в небольшой отпуск.

У куратора недовольное пухлое лицо. В складке над бровями в виде буквы "V" скапливается пот.

- Дженни, сейчас надо прилежно работать. Думаешь, ты одна занимаешься процессами ведьм?

Да, наверное, она сможет работать над дипломом. Даже после укуса Дракулы. Но только зачем? Работают ли над дипломами фольклорные персонажи? Наверное, ей надо было выбрать тему по мифологии…

- Чему ты смеёшься? У меня что-то прилипло ко лбу?

- Нет, не сердитесь! Это я своим мыслям.

Простите, Норман! Вы очень добрый. Все вы, люди, такие добрые и хорошие. Почему-то в этот последний день вы особенно милы…

Только не растрогаться. Не вздумай растрогаться, когда позвонишь домой:

- Мама?

- Дженни! У тебя всё хорошо?

- Да, мамочка, всё! Только вот подцепила ужасный насморк.

- Бедняжка! Выпей тёплого молока с аспирином. Если хочешь, папа тебе вечером позвонит и…

- Нет, мама, не надо. Это всего лишь насморк. А как у вас дела?

- Представь, дом миссис Джонс наконец продали, а новые соседи требуют перемерить участки! И ещё им мешает Фидо, помнишь, я тебе говорила, Майкл завёл ещё одну собаку, таксу, щенок постоянно роет норы на соседский участок. Дженни, где у тебя платок? Неприлично так шмыгать носом. Ты уверена, что тебе не надо лечь в постель? А в церковь ты ходишь? Хотя бы одно воскресенье из двух, дорогая?

Всё ещё всхлипывая, Дженни отстраняет трубку от уха. Вслушивается в отголоски того, что утекает навсегда. Когда-то это называлось смыслом жизни. А что у неё теперь впереди? Смысл смерти? Слишком безнадёжно. Лучше – смысл Дженни. Который заключается в том, чтобы помочь всем тем, кого может обречь на смерть Дракула… И – ему самому. Если получится.

А если не получится… Ну, в карпатских подвалах хватит места для ещё одного полузасохшего растения, не правда ли?

- Мама, я позвоню тебе ещё. Скоро. Если получится. А сейчас мне пора идти.

Цвет платья бел. Прощайте. Дженни пора.

***

Ну вот, снова туфли на каблуках. И белое платье. Зачем? Потому, что трудно себе вообразить вампира в кроссовках? Да нет, чепуха. Она же не собирается становиться вампиром! Тем, классическим, одетым сплошь в чёрное или сплошь белое, из старых и теперь совсем уже не страшных фильмов. Значит, можно носить что угодно. И не мучиться на каблуках.

Но может, дело не в этом? Просто для смерти полагается одеваться по-особенному. Для свадьбу тоже. А ей предстоит и то, и другое вместе.

В доме не горит свет. Понятно: зачем свет, когда никого нет? Никого – из людей. Сейчас она войдёт. Человек. Пока – человек. "Ты девушкой сюда войдёшь, но девушкой не выйдешь", - из "Фауста", дополнительная программа по литературе. Можно ли называть вампира – девушкой? Или вампиризм непременно предполагает женственность? Зрелую, опасную? Такой Дженни ещё не была…

Зачем разум цепляется за обломки этой прижизненной чепухи?

Она подносит руку к звонку, но дверь уже открывается – сама по себе, как в фильмах, кошмарах и воображении. Нет, на самом деле совсем не сама по себе, просто глаза ещё не настолько изощрены, чтобы уловить во мраке фигуру, которая чернее самого мрака. В которой сейчас проявилось, выскользнуло что-то настолько величественное, как она никогда не смогла бы вообразить по поводу Влада Флореску – румынского диссидента, жертвы коммунистического режима… Этот, который, отворив дверь, ласково берёт свою невесту за руку, не может оказаться ничьей жертвой. Это была всего лишь маска. Только теперь, не видя во тьме, Дженни открывает его настоящее лицо.

То, что называют жизнью-после-смерти – вдруг его так боятся лишь потому, что оно открывает в каждом истину? Его персональную истину. Безжалостную, как всё то, чего мы никогда в себе не видим.

Подождать совсем немного – и с неё тоже упадёт маска. И она взглянет в лицо самой себе… Господи, пожалуйста, только бы оно не оказалось слишком страшным!

Страшно – и спокойно. Весело. Бодрит. Точно всё совершается, как надо, и совершиться другим образом оно не может.

Как он с ней поздоровался, так и разговаривает – прикосновениями. Стягивает браслет наручных часов – да, конечно, правильно, напоминанию о времени не место здесь, где сгущается вечность. Глаза привыкают к темноте, но зрение вспугивают странные очертания предметов, и поэтому лучше сомкнуть веки и внимать только шёпоту настойчивых прикосновений. Это недолго, правда? Ох, не надо! У неё ведь открыта шея – для чего ещё расстёгивать платье на груди? Ой! Невольно рванулась из слишком плотного, слишком мужского и при этом холодного объятия. Он непререкаемо деловит, он совершает действия, наверняка отработанные на других. В этом есть что-то медицинское, как реанимация – возвращение жизни, или же наделение новой жизнью, но кто чей пациент, прочно спуталось в темноте, как и они уже перепутались своими телами, и Дженни различает себя лишь по теплоте рук и ног. Настойчиво, плотно приближается то, от чего хочется отбиваться, и вдруг над сердцем – до самого сердца – насквозь, больно, больно же до смерти! – заглушила вскрик, а потом не больно, всё легче и легче, будто в голове и выше головы появилось сияющее круглое пятно, куда втянуло всю прежнюю Дженни…

Сон без пробуждения.

Нет, правда, так казалось. А получилось – крепкий обыкновенный сон. Неизвестно, сколько это продолжалось, и не уловить, что снилось. Открыв глаза, она некоторое время не понимает, где она: дома у папы с мамой – или у Эми? Пожалуй, она всё-таки вернулась в родительский дом и в детство, иначе откуда этот ровный рассеянный свет, который побуждает вскочить и улыбнуться?

Но это не Эми, не мама с папой, не братья и сёстры. Это Влад склоняется над ней с таким похоронным лицом, что внутри у неё, как птица, заколотился смех. Она помнит всё, что произошло накануне – но почему из-за этого нужно делать похоронный вид? Ведь теперь всё хорошо! Она знает, что хорошо!

- Доброе утро, Влад!

- Добрая ночь, Дженни.

Так это ночь? Дженни понимает это, лишь подняв лицо (из гроба – да, оказывается, из гроба!) к электрической лампочке. Петля нити накаливания – но она не горит! Тем не менее, Дженни её видит. Так же отчётливо, как всё вокруг.

А вот это – что это, прилипло к платью, так похожее на петлю лампы накаливания? Светящееся, золотистое… Неужели волосок? Её собственный волосок? Дженни удивлённо перебрасывает через плечо избыточное, ниже колен, богатство, которое теперь не соберёшь ни под одну заколку. Запускает пальцы в его лунное густое переплетение.

- Влад? Это ещё я? Какая я… теперь?

- Другая… Непохожая… Не бывали такими в наших сказках упыри, а только добрые феи… Дженни, ты не хочешь… есть?

Есть? Тут так красиво! Можно целую вечность питаться только этим светом – и не проголодаться! Она смеётся, запрокинув руки. Не сразу замечает взгляд Влада:

- Дженнинька, а у тебя – зубы. Наши зубы.

- Ну и что?

- Ничего. Слишком маленькие, чтобы прокусить кожу. Так… памятка.

***

Роберт долго досадовал. Почему так всегда случается – когда ты тщательно готовишь для себя самое лучшее, сохраняя вежливость и деликатность, вдруг является какой-то наглый чужак и отбирает то, что ты уже считал по праву своим? Особенно блистают такой наглостью иностранцы. А выходцы из Восточной Европы – вообще крайний случай. Коммунистические правительства держат их на голодном пайке. А потому, попав в цивилизованный мир, они легко обходят в конкуренции тех, кто никогда не голодал. Так происходит и в области карьеры… и в области отношений с женщинами…

Роберт был поражён, когда узнал. Влад Флореску и Дженни Макфарлен – казалось бы, что между ними общего? А вот тем не менее! Эми, которая сообщила ему эту новость, тоже не понимала, что их свело. Со свойственной ей откровенностью она предположила, что всё дело в сексе. Некоторое время они обсуждали эту тему – совершенно свободно. Всё это подтверждало сложившееся у Роберта впечатление, что Эми – очень умная и незаурядная девушка. При всём при том – красавица.

А Дженни, которой отныне придётся терпеть деспотический характер Флореску и рожать ему несчётных румынских детей, быстро утеряет своё хрупкое девическое очарование.

На правах друга Роберт нанёс им визит. Дженни в самом деле изменилась: похудела, но, пожалуй, стала гораздо красивее. Она буквально светилась! Скорее всего, Эми права: всё дело в регулярном сексе. Правда, голову повязала пёстрым платком так, что не выбивался ни один волос. Дань румынским обычаям. Того и гляди, наденет цыганскую юбку. Ну что ж, её право. Пусть они с Флореску развлекаются, как хотят.

Да, а свою работу о ведовстве она так и забросила. Пожертвовала ради мужчины своими умственными способностями. Скорее всего, правильно сделала: в ней никогда не было этой средневековой жилки. Нет, подлинное Средневековье – с его кровью, молитвами и кишками – это по части Влада Флореску. В конце концов, он ведь и поступил как истинный средневековый герой: в декабре, как только в Румынии начались волнения, уехал на родину. Наверное, для него с Дженни так лучше. Роберт не станет о них жалеть. Жаль одного: Флореску так и не закончил одну из своих средневековых россказней. А Роберт так его и не спросил: что же сталось с Еленой Корвин?

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)