ГОЛЕМ
Как будто ожила...

Как будто ожила...

С утра, и даже ещё в Васлуе, погода была солнечная, правда, с порывами ветреной тревожности. Зато во второй половине дня эта тревожность нагнала над Карпатами плотный облачный покров.

Выходя из здания вокзала, успевшего примелькаться своей австро-венгерскостью, Мирча старался думать, что он успеет добраться домой до дождя. И что никакого отца не было. Что отец в смысле реального человека, которого можно увидеть, ему, Мирче Кордеску, вообще не положен. В крайнем случае – биологический факт: носитель наследственности, половина которой досталась ему. Зачем и почему – какая разница?

И какая, к чертям собачьим, была надобность разыскивать какого-то отца при наличии вполне конкретной матери и более чем конкретного отчима? Не лучше ли было оставить мертвецов в покое?

В стороне горной гряды раскатисто проворчал что-то невнятное гром. Да, пожалуй, не удастся добраться даже до автобуса, не промокнув до костей. А каково в Карпатах по дождю без сапог? Разольются все ручьи, станут скользкими камни… В другое время это смутило бы Мирчу. Сейчас – скользнуло по периферии. По сравнению с тем, что кипело внутри, любая гроза показалась бы игрушечной.

Слова Виктора можно было расценивать как угодно. Делать какие угодно выводы. Единственный разумный вывод – что он не признаёт себя Мирчиным отцом. Всё остальное – пьяные выдумки. Глупое предположение. Совершенно невероятное и даже ни в какие ворота не лезущее предположение. Но почему-то – единственное, которому поверилось. Как будто он давно догадывался. Всё в нём свидетельствовало о том, кто был его отцом. Каждым биением крови. Каждой вспышкой гнева. Даже то, что для занятий спортом он выбрал именно фехтование. Даже то, что они выступили на одной стороне – против Чаушеску…

"Правда, отец? Кстати, ты изнасиловал мою мать – или у вас это вышло по обоюдному согласию? С её слов, как будто по обоюдному. Хотелось бы верить."

Странно, куда за время путешествия в неприветливый город Васлуй, на улицу Авиаторов, 10, успели подеваться его симпатии к Владу Цепешу? То есть Дракуле…

Дело даже не в том, что старый вампир был так нечестен, что оставил беременную… жену?.. любовницу?.. подругу?.. в одиночку разбираться со своим животом, с техникумом и с престарелыми и очень консервативными деревенскими родителями. Это – дело матери; прощать или не прощать в данном случае имеет право она одна. Мирча тут не при чём. У него выдалось совершенно нормальное, в меру сказочное, в меру драчливое, в меру идеологическое детство – ну, во всяком случае, не хуже, чем у большинства его современников и соотечественников. И то, что вампир не участвовал в его воспитании, не являлся суровой тенью по ночам, не возлагал ему на плечи обязательств исполнить его отцовскую волю – это, в общем, было к лучшему.

Но он исполнил!

Вот в чём штука: чем больше он ненавидел книжного Цепеша – тем сильней к реальному Цепешу приближался. Он видел воплощение Дракулы в Чаушеску – но Дракула живёт и здравствует, когда Чаушеску мёртв. Причём мёртв не без его, Мирчиной, поддержки… Революция ощущалась дуновением свободы, которая переворачивает всё вверх дном – а оказалась, в соответствии с прямым значением слова, "воз-вращением", когда всё, что было сметено предыдущим порывом к свободе, снова становится на свои прежние места. Мирча воображал себя героем, восстающим против угнетения и несправедливости, а на самом деле выполнял заказ того, кто вечно любит – слишком любит – справедливость.

Цепеш. Дракула. Казыклы-бей.

Как его ни назови, какие имена ни подбирай, все они будут живыми и действенными. Потому что он никогда не умирал на этой несчастной, до сих пор помеченной его языческими идолами, земле. Бог демонстраций в поддержку правящей власти, бог помпезного национального процветания, бог каши, насильно впихиваемой в детсадах, бог ответов, которые даются, когда вопросы задушены в зародыше, бог казни, применяемой к вам для вашего же блага. Бог всего прекрасного, что перестало быть таковым, когда из нежного, трепетного и живого превратилось во что-то омертвелое, заскорузлое, всем подряд навязанное.

Сколько же этого всего? Куда ни пойдёшь, натыкаешься. Руки чешутся сбросить очередное идолище вместе с пьедесталом! Но стоит вооружиться ломами и сковырнуть, как из рыхлой, похожей на кладбищенскую, земли начинают расти новые пьедесталы, и нет им конца…

Молния полоснула по небу прямо над головой. Ветер швырнул в лицо первую порцию дождя, вынуждая поморщиться.

Отвратительней всего сознавать, что на самом-то деле причина его неприязни к Цепешу не в том, то они ненавидели одно и то же – власть коммунистов. Скорее, в том, что любят одно и то же..

…одну и ту же.

Дождь в Карпатах отгремел. Высунулись в небо умытые звёзды. Идёт да идёт себе добрый молодец Мирча краем буковинского леса. Видит – вампирочка золотую косу плетёт, белы ножки подогнула, на еловой ветке сидит, а молодая ветка под ней не гнётся.

– Пойдём, – говорит, – со мной, Дженни. Я тебе раскопки свои покажу.

Ну и чего же тут плохого? Раскопки ведь, а не что-то другое. Рассудила так Дженни и полетела с Мирчей, куда он сказал.

(Как близко она, совсем голенькая под рубашкой, словно ребёнок. Чистая и ледяная. Наврал фольклор: не пахнет от неё ни разложением, ни кровью, даже подумать стыдно. Но и – ничем живым тоже не пахнет.)

Вот если бы Дженни заинтересовалась процессами инквизиции чуть попозже! Мирча быстренько откопал бы все буковинские сосуды, разбитые и целые, интерпретировал бы данные и поехал с докладом на самый большой Международный конгресс, имеющий состояться в Лондоне. Там он стремительно познакомился бы с американкой Дженни Макфарлен. А дальше – никакие речи здесь не нужны. Где осесть, они договорились бы. Хочешь, будем ездить друг к другу по очереди, по-западному, чтобы не надоесть, хотя ты мне никогда не надоешь, честное слово...

(Что это? Она бледна, но больше не прозрачна. Может, мерещится? Никогда ещё не видел её такой реальной. То ли смущение, то ли воспоминания, то ли жизнь бурлит под кожей… Давай же, давай! Главное – дальше! Что угодно, только не останавливаться!)

А хочешь, прямо в Англии сели бы на фирменный поезд "Англия – Буковина". Через Ла-Манш – по дну. Надо бы на остановке "Бухарест" навестить маму и Овидиу Сымботина, они обязательно обрадуются. Дальше приедем в родные Карпаты. Археологию мне, наверное, придётся пока забросить, будем с тобой преподавать историю в школе. Это же самые почитаемые профессии, две главные профессии на селе – врач и учитель, и до чего ж это правильно и хорошо: лечить крестьянам их простые болезни, учить их детей грамоте... Нам выделят участок земли – полгектара на семью. Ты принесёшь мне молока в глиняной кружке. Своих детей станем воспитывать сами, ни в какой детский ад не отдадим. После постепенно мы с тобой состаримся, будем дед Мирча и бабка Дженни. А потом, когда совсем устанем, и умереть можно. Вдвоём глаза закроем и ляжем в землю насовсем, пускай из наших тел растут цветы...

Дженни, как же ты меня не подождала?

Извини. Я не должен был так говорить. Ты расстроилась? Забудь о том, что ты не-мёртвая. Это всё ерунда. Я уже забыл, правда, забыл...

Как это вышло? Мирча взял Дженни за руку, Дженни к нему потянулась...

Почему она вдруг отшатнулась? Почему в землю канула?

Мирча подумал – боится Дракулы.

Ничего-то Мирча, не понимает...

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)