ГОЛЕМ
Воспоминания участника Второй мировой войны

Воспоминания участника Второй мировой войны

Это случилось в самом конце Второй мировой войны, в ноябре 1944 года. Двумя месяцами раньше, 12 сентября, новое правительство Румынии подписало мирный договор с СССР, и советские войска помогали румынским очистить страну от очагов укрепившихся фашистов. Я был тогда лейтенантом, но шёл на повышение, потому что ему уже довелось участвовать во многих боевых операциях. Увидеть тоже пришлось немало. Об одном таком эпизоде я хочу рассказать, потому что о нём невозможно забыть.

Дело было под Бухарестом. До войны этот район, я слышал, считался местом отдыха, здесь стояли загородные дома богачей; но за годы лишений (к тому же многие владельцы домов бежали за границу) дома была заброшены, вместо цветов на клумбах росла сорная трава, а таблички, которые торчали повсюду, предупреждали: "Заминировано!" Мы уже знали, кому и зачем понадобились заграждения минными полями и колючей проволокой. Они относились к одному учреждению, находившемуся под особой опекой маршала Антонеску; мы имели приказ – арестовать всех сотрудников и взять с собой все документы, которые обнаружим.

Когда подразделение, в котором я служил, приблизилось к минному полю, за которым виднелось белое одноэтажное здание, обнесённое колючей проволокой, то мы увидели, что группка людей, одетых в белые халаты поверх чёрной формы, уже переходит его по направлению к нам. Они двигались неосторожно: беспорядочно и слишком поспешно. Четверо несли с собой связки бумаг и какие-то ящики, с виду тяжёлые, похожие на сундуки. Мы навели на них автоматы, и наш командир, капитан Чобан, предложил им сдаться. Один из них отстал и замахал руками, перекрещивая их:

– Не стреляйте! Красный крест!

Это был не красный крест. Здание было похоже одновременно на тюрьму и на санаторий, но только не на то место, где оказывают помощь раненым.

Остальные побежали. Конечно, по минному полю не бегают, но, видно, они боялись нас больше, чем мин. Это было фактически самоубийство. Взрыв был такой сильный, что даже нас накрыло взлетевшей землёй. Уцелел только один – тот, который просил не стрелять, ему только оторвало ноги. В течение часа он был ещё жив; когда наши сапёры разминировали подход, санинструктор наложил ему жгут, но сказал, что это бесполезно. Перед смертью он успел сказать что-то наподобие:

– Не выпускайте!

После я понял, о чём он говорил, и иногда думал, что лучше было бы не впускать: нас – туда; это была бы лучшая профилактика сомнений и воспоминаний. Но шла война, а мы были солдатами. Я сам подчинялся приказу охотно, потому что ненавидел фашистов и мечтал, как после победы всё изменится, коммунисты наконец-то возьмут власть и сделают Румынию сильной, независимой страной, такой, как Россия. Мне было немного жаль короля, однако в новой Румынии и ему нашлось бы место: он ведь образованный человек и мог бы работать юристом – нет, ведь Высшее Народное собрание издаст новые, более справедливые законы, – или бухгалтером, но ведь, может быть, деньги скоро отменят во всём мире? И всё-таки королю, который был моим ровесником, работу я бы подыскал!

Наверное, о чём-то вроде этого я и думал, переправляясь через минное поле, чтобы не думать ни о чём другом. Колючая проволока оказалась обесточена, электричества не было, поэтому и двери оказались разблокированы. Мы вступили на территорию.

Из бетонного вестибюля мы попали в коридор, с двумя окнами – в одном и другом конце, который проходил через весь первый этаж. Весь этаж занимали комнаты, напоминающие лаборатории. Наш санинструктор, который в довоенное время учился на врача, помог нам разобраться, что к чему. Здесь была операционная с тяжёлым железным столом, прибитым к полу и перетянутым кожаными ремнями. Большая и малая перевязочные. Биксы для кипячения инструментов. Биохимическая лаборатория, оборудованная по последнему слову германской науки. Скальпели, пинцеты анатомические и хирургические, зажимы всех видов. Роторасширитель, языкодержатель. Иглы для внутривенных вливаний, иглы для пункции костного мозга, иглы для взятия спинномозговой жидкости. Эфирные масла. Ёмкости на десять литров с соляной и серной кислотой. Почерневшая ванна с кольцами для рук и для ног. Носилки. Комната с зеркальными стенами. Коробочки с гримом и дамской косметикой. Парики из натуральных волос разного цвета: была даже коса, полуседая-полурыжая. Белые шкафы, где стояли обложенные льдом градуированные бутылки с кровью. Штативы с пробирками. Приточно-вытяжная система в виде трубы с широким колпаком. Груды грязных слипшихся бинтов на полу, как лежалый весенний снег. Набор палок из разных пород древесины, различных по длине и толщине, от прутьев до почти что брёвен, некоторые заострены с одного конца. Одна тёмная комната, где на стене висело большое, в человеческий рост, деревянное распятие. Ум останавливался и сердце трепетало перед мыслью о том, что объединяло настолько разнородные предметы.

Я подумал о том, что люди, которые распоряжались в этих стенах и делали то, о чём мы никогда не узнаем, потому что весь архив взлетел на воздух на минных заграждениях, тоже выполняли чей-то приказ. Но это их не оправдывает. И мне стало жаль, что если бы они остались в живых, мы имели бы право только допросить их – и ничего, кроме этого.

Я не помню, кто первый услышал звуки. До этого мы даже не догадывались, что в здании есть ещё цокольный этаж. Но то, что мы вообще их услышали, равнялось чуду: здесь были такие мощные звуконепроницаемые стены, такие толстые перекрытия, что самые отчаянные крики неспособны были пронизать их даже в виде слабого писка. И тем не менее мы сразу поняли, что внизу под нами есть ещё помещения. И там – люди!

Найти лестницу оказалось не так-то легко, а лифт не работал, потому что, я уже упоминал, не было электричества. Лестницу мы искали и в вестибюле, и в коридоре, недалеко от оконечных окон, но она ни с того ни с сего обнаружилась в зеркальном зале. Мы сбежали вниз с фонариками и оружием. Но как только мы увидели тех, кого там держали (наверное, очень долго), сразу стало ясно, что автоматы против них не понадобятся.

Мы вывели их на белый свет. Они шатались, щурились, кто голый, кто в полосатой одежде, кто вообще в каких-то лохмотьях... Не могу. До сих пор, если в вижу что-нибудь похожее в кино, мне, как и тогда, хочется плакать. Честное слово, я едва не прослезился – из жалости к ним, конечно, но больше – верьте не верьте – от какой-то неиспытанной благодарности себе. Я фантазировал, что если бы мы с нашим подразделением не успели вовремя, то люди мучились бы там, в цокольном этаже, под этим... под этими омерзительными лабораториями... может быть, да нет, наверняка бы умерли, если бы не мы!

Но я не с того начал. Когда мы спустились, оказалось, что в цокольном этаже всё разрушено, стены в каких-то тёмных потёках, двери выломаны. И среди всего этого разгрома ходили, сидели и лежали люди разного возраста, примерно от пятнадцати до семидесяти. Там была одна девушка, совсем обнажённая, с лысой головой, из которой только-только начинали отрастать чёрные волосы; она сидела по-восточному, со скрещенными ногами, сложив руки над головой. При виде нас вскочила и стала кричать:

– Вы пришли! Здравствуйте! Здравствуйте! Как мы вам рады! Я вас так звала, и вы услышали!

Мы помогали им подняться наверх. Они заслоняли руками лица и оправдывались, что их глаза давно отвыкли от солнца; но мы уверили их, что солнце скоро закатится, и только так они согласились выйти на свежий воздух.

Как они выходили... У меня слёзы наворачиваются... Впрочем, об этом я уже сказал.

Поскольку электричества не было, мы развели костёр прямо на бетонном полу в вестибюле; топили обломками дверей, которые они живо стащили наверх. Мы их просили не утруждать себя – они и ухом не вели. Причём, несмотря на худобу, оказались не такими уж слабыми: не всякий из нас управился бы с такой махиной дерева, какие они ворочали шутя. Мы поставили вариться над огнём в котелке суп из концентрата, достали сухой паёк, тем, кто был без ничего, дали плащ-палатки – прикрыться. По лицам своих товарищей я догадался, что не только мне приятно чувствовать себя спасителем: в эти минуты мы всё с себя готовы были снять и отдать им. Спасённые радостно протягивали руки к огню, согревали ладони о металлические кружки. Ну, само собой, они замёрзли без одежды. Но голодными не были, говорили, что кормили их хорошо. Они все вместе рассказывали, каким образом они сюда попали.

Я понял так, что до того, как во главе государства фактически встал маршал Антонеску, этих людей привлекла к сотрудничеству партия Кодряну. Кодряновцы их высоко ценили, и ещё почему-то собирались использовать как аргумент в политической борьбе и символ национального возрождения; почему – я никак не мог догадаться, и подумал, что это у них от пережитого всё перепуталось в головах. Но они догадались, что им не верят, и настаивали:

– Очень к нам тогда уважение стали иметь. Так повсюду: наши обычаи! Наши песни! Наши святые и наши герои… Ну, думаем, что-то дальше будет?

Дальше наступила расплата.

– Велели всем прибыть в установленный срок. Ну, мы прибыли… Сказали, что Кодряну казнён, повешен, и нам нельзя оставаться там, где мы всегда жили. Что во исполнение долга перед Румынией и ради нашей безопасности мы должны убыть в специально подготовленное для нас убежище. Как бы мы могли не подчиниться? Мы тогда очень привыкли вашим верить…

– Какие они "наши"? – обиделся я. – Это же фашисты!

Фашисты к ним тоже отнеслись – неплохо. Поначалу. Правда, никуда не выпускали (потом они стали объяснять это тем, что идёт война), но содержали так, что никто не жаловался. Им говорили, что готовят для выполнения важного задания. А каково это задание – выяснилось не так давно. Оказалось, что война идёт на перелом. Чтобы победить, необходимо какое-то новое, совершенно новое оружие.

– Мы не захотели создавать никакого оружия. Мы спросили, нельзя ли нам отказаться от их опеки и вернуться в наши родные места, а надзиратели стали на нас орать. Что мы ничего не понимаем, не ценим, что мы должны в ногах валяться в благодарность за всю их заботу. Сказали, что хотим мы или нет, а всё равно нас возьмут на опыты.

Слово "опыты" первой произнесла девушка, которая сидела в восточной позе. Она себя держала с таким достоинством, что я забыл – как отрезало – даже думать о том, что меньше часа назад видел её безо всего, а думал только, какие у неё красивые глаза и чёрные-пречёрные ресницы. Кажется, я отвлёкся… Едва она это сказала, все поддержали её хором:

– Да, опыты. Пытали нас, пытали. Выпытывали тайны, коих мы сами не ведаем, но их же в себе содержим...

Один начинал, другой подхватывал, третий завершал предложение. Между ними вообще наблюдалось редкостное единодушие, будто они и мыслили хором. Кто-то один вздохнул "Боже мой", и все подхватили "Господи, Господи, Георгий великомученик, святая Агапия, заступники наши..."

Теперь они рассказывали об опытах, которым подвергались. Трудно было поверить, что над людьми могут проделывать такое другие люди, и что жертвы оказались в состоянии перенести всё это и так свободно после об этом рассказывать. Должно быть, страдание, решил я, это такая болезнь, при которой отмирает всякая стыдливость.

И ещё я отчего-то подумал, что война – это такая болезнь, при которой она тоже отмирает, и все мы сейчас, после победы, оказались голыми, наподобие статуй в музеях, потому что вся одежда прежнего мира сгорела в пожарах мирных жилищ и в печах концлагерей. Но это и хорошо! Может быть, тот мир, который мы создадим заново, будет красивее и лучше?

– А знаете, как же мы всё-таки победили – почему мы победили? Когда меня притащили оттуда, я не знал, как примоститься, даже на бок прилечь опасался и в то же время не хотел даже движением выдать, что со мной произошло, хотя все уже догадались и онемели. Тогда наш старик – боярин, вот этот – взял меня двумя руками за плечи и даже как будто не я лёг, а он меня уложил без участия моего тела. И при этом запел псалом не псалом, а колядку, с которой у нас в деревнях ходят на Рождество:

Как народилось солнышко

Из дома зимнего

Ночь растопило

Тьму просветило

Мир озарило...

За ним запели другие, за ними следующие, даже те, кто и слов не знал, и как это сделалось, не пойму, но прежде, чем вы успели бы сапог натянуть, пел весь лагерь. И с этой песенкой будто вихрь пронёсся.

Вот за что не могу не восхищаться своим народом! Самые страшные страдания переносили безропотно, а из-за песенки готовы были всё сокрушить.

– А что это за народ, к которому вы принадлежите?

Уже заметно стемнело, потолок прокоптился дымом, я всё ещё наслаждался ролью спасителя, но мне чем дальше, тем сильнее становилось не по себе. Я мысленно сравнивал и перебирал: бидоны с кислотой, хирургические инструменты, незаурядные силу и здоровье этих узников, которые должны были, по всей логике, с трудом передвигать ноги, если не вообще лежать в забросанном землёй рву, и то, как удирали – те – через минное поле, и во мне росло беспокойство. Почему-то только сейчас, в темноте, я заметил, как похожи эти люди. У них всё было разное – цвет волос и глаз, черты лиц, рост, возраст, одни выглядели знатью, другие босяками, но что-то у них было – в блеске глаз, в линиях губ – что-то такое, что даётся только общим происхождением – лучше сказать, общей кровью.

Я вспомнил, что был один народ, который нацисты особенно ненавидели, и спросил:

– Но за что они так издевались над вами? Вы евреи?

– Мы вампиры, – подняла ресницы та барышня с красивыми глазами.

Хлопнуло что-то в костре, не так громко, как взрыв, но у нас отнялись слух и зрение. Мы очнулись на следующий день. Могу засвидетельствовать, что никто не пострадал, у нас даже ничего не пропало. А освобождённых узников, конечно, след простыл.

Да не знаю я ничего больше, не знаю! Подчёркиваю: весь архив взлетел на воздух. А то, что в цокольном этаже при осмотре было обнаружено восемьдесят девять трупов, кто в форме, кто в белых халатах, с такими повреждениями черепов, как будто ими, взяв за ноги, колотили об стены, а также о других трупах, обескровленных, как высохшие насекомые, кое-кому известно и без меня.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)