ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Лекция профессора Ионеску о божествах древних фракийцев

Лекция профессора Ионеску о божествах древних фракийцев

Этот квартал старого Бухареста теперь не найти на карте города: весь он был пущен под экскаваторы и расчистку во имя строительства по приказу Чаушеску грандиозного Дворца Наций. Но в тридцатые годы, при Кароле II, квартал был жив – со своими неожиданными закоулками, и женской гимназией, и кондитерской, и скобяной лавкой, где на витрине красовалась керосиновая лампа рядом с пилой, и дворами, в которых скрюченные абрикосовые деревья каждый год приносили, на радость детишкам и влюблённым, немного розовато-оранжевых плодов, и дома, где хозяева сдавали комнаты студентам, актёрам, офицерам и прочему заезжему или необычному по своим привычкам люду. Эта разношёрстная орава, вместе с такими же шальными и молодыми, хотя проживающими у себя дома, бухарестцами спорила, кто в конце концов победит – коммунисты или фашисты, за десяток лей посещала кинематограф или лекции последнего столичного увлечения – профессора Ионеску.

В том, что почтенный профессор бухарестского университета, специалист в такой сухой области, как им самим придуманное "сравнительное изучение античных религий", успешно конкурировал с Дугласом Фербенксом и Петером Лорре, замечалось нечто странное, хотя, если посмотреть здраво, ничего странного не было. Молодость всегда влекут тайны и парадоксы. У профессора Ионеску с избытком имелось и то, и другое.

Слово "тайна" в применении к Ионеску показалось бы неуместным большинству его современников и тем, кто ещё успел запомнить его лично: он всегда казался так безупречно открыт, так кристально безукоризнен, так доступен, доброжелателен и гостеприимен, что само впечатление от человека, отдавшего всего себя служению науке и отчизне, главы большой и дружной семьи, предупреждало задавание личных вопросов, как будто профессор отвечал на них прежде, чем они зарождались в любопытных головах. Однако, если призадуматься, жизнь и облик Ионеску были сотканы из настолько резких диссонансов, что личность, объединившая в себе столь разные черты, не может не почесться загадочной.

Прежде всего, голос! Голос Ионеску словно бы постарел раньше его самого: высокий, надтреснутый, с непререкаемыми интонациями, он подошёл бы седобородому длиннокудрому старцу, жрецу или тирану. Сам же профессор был скорее моложав, с красивой осанкой, тёмно-русыми до преклонных лет волосами и гладко выбритым полноватым лицом – по таким лицам трудно определить возраст. Слушатели его лекций были в таком восторге от него, что игнорировали различие между голосом и внешностью, хотя вообще оно было замечено. Профессора часто не узнавали по телефону, и даже после того, как он представится, не сразу могли внутренне поверить, что с ними говорит тот самый человек, которого они видели.

Затем: считалось общеизвестным, что Ионеску – воплощение римских семейных добродетелей, истинный pater familias. Однако никто из его коллег толком не знал, сколько же у него детей и кто из юношей и девушек, которых привыкли встречать у него в доме, – его дети, а кто, возможно, племянники и племянницы, дети его дальних родственников или просто – преданные ему студенты. Никому не было известно, что в часы, когда гостей не ожидали, современный, открытый, шумный дом Ионеску и безмолвный рабочий кабинет профессора представляли собой два государства с различным социальным строем, которые не сообщались даже при помощи послов. Кстати, при всём профессорском гостеприимстве, нашлось всего одно доверенное лицо, которое, случайно подсмотрев, сообщило нам, что скрывалось в загадочном кабинете. Без него мы бы этого так и не узнали.

А что там могло скрываться? Книги? Рукописи? Предметы исчезнувших культов? Черепа доисторических людей?

На самом деле, книги в доме были повсюду, но в кабинете – только те, которые необходимы для работы; они вносились сюда по мере необходимости. Всё остальное пространство заполняла зелень разнообразнейших растений, которые цвели, вились и спускались каскадами, обнимая плетёные корзины и глиняные горшки.

Ибо вот ещё один секрет, который профессор не захотел бы обнародовать: за день ему приходилось пожимать множество рук, но ежевечерне, придя к себе, он тщательнейшим образом обрабатывал мылом, губкой и тёплой водой каждый из своих по-крестьянски широких, но гладких и нежнокожих пальцев. Рассуждая о тотемистических символах, он иногда обнаруживал поразительные проникновения в психологию животных, но брезгливо вздрагивал, прикоснувшись к меху собаки или кошки; бедной госпоже Ионеску пришлось расстаться даже с говорящим попугаем, купленным, когда супруг ездил в Германию. Единственными близкими для него созданиями были растения, стоящие на полпути между живым и неживым…

И тем не менее, вопреки этой скрытой неприязни ко всему живому, особенно человеческому, не реже двух раз в неделю он всходил на кафедру в аудитории, где яблоку некуда было упасть, и начинал…

Дамы и господа!

Прежде чем мы перейдём к рассмотрению особенностей верований древних фракийцев, уместно начать с обращения к, возможно, величайшему и, вне всякого сомнения, загадочнейшему произведению из всех, что были когда-либо написаны на румынском языке, – "Лучафэру" Михаила Эминеску. Вкратце напомню известный всем присутствующим сюжет. Некое сверхчеловеческое существо, дух звезды утренней и вечерней, влюбляется в земную смертную девушку, царевну Кэтэлину, которая позвала его, пленённая красотой небесного светила. Он является к ней в различных образах, но всякий раз Кэтэлина отвергает его любовь: вид бессмертного её страшит, а взор обжигает. Она готова принадлежать ему только в том случае, если он откажется от своего бессмертия. Лучафэр готов решиться на это: он направляется к своему отцу Гипериону, – вероятно, под отцом следует понимать некую сущность, стоящую по отношению к нему на более высокой иерархической ступени мироздания, – с просьбой сделать его человеком. Гиперион отказывается выполнить просьбу, ссылаясь на то, что у каждого своё назначение, и он не может изменить предназначенную Лучафэру участь. Чтобы окончательно убедить сына отказаться от безумного намерения, Гиперион показывает ему Кэтэлину, которая, пока суд да дело, позабыла о звезде и предаётся любовным утехам с пажом, таким же смертным юношей, как и она сама, – им-то ничто не препятствует! Лучафэр остаётся один в своём ледяном бессмертии.

Эта незамысловатая история легко истолковывается с бытовой точки зрения, а вот с историко-мифологической – весьма трудно. В самом деле, если вести речь о судьбе гения в мире обыкновенных людей, как это делают критики Эминеску, о необходимости жертвовать простым земным счастьем во имя своей миссии, – вопросов нет. Но как только мы начинаем спрашивать: кто такой Лучафэр? Почему его союз с земной девушкой невозможен? Что ожидало бы Кэтэлину, решись она разделить с ним его бессмертие? – мы попадаем в тёмный лес, откуда вывести нас могут только твёрдые знания по истории религий.

Распространено мнение, что Эминеску не пересказывает никакого мифа. Это действительно так, сходный сюжет, по-видимому, не мог быть известен поэту, несмотря на полученное им классическое образование. Тем знаменательнее параллели, обнаруживающиеся между поэмой "Лучафэр" и фракийским мифом о легендарной героине Терейне, дочери Стримона, ставшей возлюбленной бога Кандаона.

Брат Терейне, царевич Рез, погиб, защищая Трою, под стены которой он прибыл вместе с другими союзниками. Горюя по брату, Терейне отказывает всем женихам: она не желает выходить замуж за смертного и дарить жизнь детям, которые всё равно умрут. Её предостерегают старые женщины: как бы не услышали эти неосторожные слова бессмертные боги, ведь они умеют брать то, что им посулили! Терейне не слушает совета – и напрасно: предсказание старух осуществляется. Когда Терейне отправилась на охоту, отдалившись от человеческого жилья, она была настигнута и едва не растерзана волчьей стаей. Это волки Кандаона, бога войны и насылателя внезапной смерти, который услышал слова девушки и явился, чтобы стать её возлюбленным. Далее версии судьбы Терейне расходятся. Наиболее распространённая гласит, что немедленно после этого сверхъестественного соития Терейне присоединяется к Кандаону, становясь женской ипостасью смерти; насколько известно, фракийцы молились Терейне об избавлении от заразных болезней. Но существует мнение, что Кандаон дал ей отсрочку, во время которой она родила сына. Есть соблазн, опираясь на сходство имён, предположить, что этим сыном считался Терей, известный нам по греческому мифу о Прокне и Филомеле, но, разумеется, это недоказуемо. Все дополнительные сведения вы можете почерпнуть у Свиды и Страбона.

Итак, великому поэту румынского народа невольно удалось не только воссоздать фракийское предание, но и верно уловить древнее представление о союзе смертного с божеством как о чём-то дурном, нежелательном, скорее наказании, чем о награде. Смертный, к бессмертному не прикасайся – сгоришь! Если некий дух предлагает свою любовь – разумнее будет отказаться. Кэтэлина, дитя времён уже не античных, поступает как христианка, испытывая духов, и Лучафэр, очевидно, не прошёл испытания.

Вам должно быть известно сходство облика и функций многих божеств фракийского и греческого пантеонов. Так, обнаруживает сходство с Артемидой входившая в общефракийский пантеон богиня, носившая у южных фракийцев имя "Бендида". Это охотница, покровительница диких зверей, скачущая на олене, обратив лицо назад, в сторону, противоположную движению. О жертвоприношениях Бендиде засвидетельствовано, что женщины всегда приносят ей священные дары, завёрнутые в пшеничную солому, а это с достаточной степенью вероятности может свидетельствовать о том, что она воплощает производящие силы природы, подобно многогрудой Артемиде Эфесской.

Кандаона – насылателя чумы, воина, первопредка, защитника полей и пастбищ гетских, – в литературе принято отождествлять то с Аресом, то с Аполлоном в его древнем, ещё догомеровском варианте. В пользу сходства с последним говорит его роль победителя змея, черты которого он приобретает после победы, пастушеская функция, функция целительства (вообще тесно связанная с воинской); его священные животные – волк, ворон, мышь. Изображается в виде всадника в развевающемся плаще.

Что касается часто упоминаемого Гебелейзиса, известного нам по свидетельству Геродота, то вопрос, существовало ли такое божество или его имя является отражением какого-либо непонятого греками фракийского эпитета, до сих пор дискутируется. Единственное, что нам о нём известно, – то, что во время грозы геты пускают стрелы в небо, угрожая Гебелейзису; в таком случае, он может быть фракийской проекцией общеиндоевропейского образа громовержца, отчего-то получившего враждебные черты.

И, однако же, несмотря на эти совпадения, сходство скорее внешнее: если для грека боги – существа, во всём подобные людям, только наделённые огромным ростом и могуществом, то для фракийца – скорее некие отвлечённые силы, воздействующие на мир. Они способны принимать антропоморфный облик, но лишены той человеческой индивидуальности, которой для нас щедро наделены олимпийцы, и намного более иноприродны человеку, нежели греческие боги. Радостные обитателя Олимпа составляют одну большую патриархальную семью; генеалогия фракийских божеств, очевидно, не разрабатывалась, ибо связи такого рода между ними представлялись невозможными. В отличие от греков, фракийцы не приписывали своим богам никаких любовных интриг со смертными; Терейне – исключительный случай. Я затрудняюсь сказать, почему героем этого мифа становится именно Кандаон: теоретически можно предположить, что культ этого бога был принят в областях, подвергшихся греческому культурному влиянию; как бы то ни было, другого объяснения я не вижу. Далее, если в греческих мифах от связей между богами и смертными рождались герои, знаменитые подвигами или созидательной деятельностью на благо родины, то царь Терей – если допустить, что он считался потомком Кандаона, – Терей с его дикими страстями и неудержимым вожделением, прославившийся съедением собственного сына, пусть даже совершённым в неведении, вряд ли может быть отнесён к числу положительных персонажей, при всей условности оценок "положительное – отрицательное" в применении к мифам.

Чем обусловлено такое различие между греческим и фракийским язычеством? По-видимому, большей абстрактностью мышления фракийцев по сравнению с греками, любящими конкретное, осязаемое, плотское. Фракийцем считался Орфей, чья власть заключена в музыке – самом абстрактном среди искусств; несомненно фракийское влияние на Пифагора и пифагорейцев, поставивших число в основу мира. По той же самой причине и нелюбви к внешней форме, фракийцы, несмотря на развитую материальную культуру и наличие письменности, не оставили нам значительных произведений искусства и мифологии, которая по значению была бы сравнима с греческой. Не исключено, что соединение человека и бога было для фракийца столь же непредставимо, уродливо и смешно, как с нашей точки зрения невообразим любовный роман между человеком и тригонометрической функцией. Впрочем, чего не бывает на свете...

Однако есть и другое толкование. Оно неминуемо приведёт нас к ещё одному фракийскому божеству, аналогов которому мы не находим у греков. Вы, разумеется, догадались, что это божество – Залмоксис, или Замолксис, или Замолксе, – несмотря на различия в транскрипции, его имя легко узнаваемо, являясь в некотором роде символом наших предков-даков, рассматриваемых как одно из ответвлений фракийского племени. Я склонен искать объяснение факта некоторой отстранённости и даже лёгкой враждебности фракийцев по отношению к своим богам в первоначальном монотеизме, утраченном, но не забытом фракийцами и восстановленном даками, пусть не в полном объёме, в культе Залмоксиса.

Действительно, если мы стоим на позициях признания веры в Единого Бога первичной, общей для всех народов верой, а многообразия языческих политеизмов – позднейшими уклонениями, естественно было бы, если бы люди, нуждающиеся в повседневной помощи богов, постигаемых разумом, но ещё хранящие в глубине своей религиозности сияние Бога, испытывали бы отвращение и боязнь целиком и безвозвратно предаться им. Разумеется, фракийцы были далеки от понятия того, что позднее назовут "кумирами", "ложными богами" – их боги для них истинны, поскольку действенны, – и всё же между верой в богов и верой в Единого, напоминание о Котором содержится в образе Залмоксиса, имеется противоречие, вносящее некий диссонанс в культуру и культы фракийцев и разрешённое даками в пользу строгого монотеизма.

Существует ещё вот какая историческая загадка. Название народа Залмоксиса – даки, даи, давы – содержит видоизменённую частицу имени "Кандаон". Воинственность этого племени, его образ жизни, его боевое знамя, изображающее фантастическое существо – змея с волчьей головой, обилие "волчьих" названий в топонимике, – всё это позволяет сделать вывод, что дакийский народ происходил от группы воинов, считавших своим покровителем Кандаона. В таком случае, как произошло, что ни один из побывавших в Дакии римлян или греков не упоминает о почитании Кандаона, тогда как святилища Залмоксиса мог не заметить разве что слепой? Когда и каким образом произошла смена одного культа другим? Сказалось ли здесь общение с представителями народов, обитающих к северу от Карпат, чьи культы до сих пор не изучены должным образом, или географические особенности Трансильванского плато, или какие-либо социальные факторы, о которых мы не имеем ни малейшего представления? Ignoramus et ignorabimus! Бесспорно, из двух богов Залмоксис возобладал в сознании даков...

Но, я вижу, наше время истекает, и поэтому всю проблематику Залмоксиса, сложную и многообразную, мы оставим для следующей лекции. Чтобы вы не скучали, даю небольшое домашнее задание: отыщите и сравните упоминания о Залмоксисе в произведениях Геродота, Платона и Ямвлиха. А сейчас буду рад ответить на ваши вопросы.

– Скажите, господин Ионеску, – из дальнего угла зала восходит круглое недовольное лицо, – вам не кажется, что вы говорите о богах фракийцев… ну, что ли, как о живых людях? Вы не подчёркиваете, что они порождены народным вымыслом в конкретных социальных и экономических условиях…

– Социальные и экономические условия мы игнорировать не должны, – внушительно покачивается на кафедре Ионеску. – Но не пожелал бы я ни одному экономисту лично встретиться с каким-нибудь порождением народного вымысла!

Круглое лицо под общий смех заходит за горизонт чужих голов и плеч. С мест взлетают новые вопросы:

– А вы с ними встречались?

– А какие они сейчас из себя?

Взгляд Ионеску делается колючим, и дерзкие сникают. Холодный ветер проносится по аудитории при закрытых окнах. Есть вопросы, которых не задают, если не хотят получить ответы, способные полностью изменить прежнее уютное мировоззрение.

– Господин Ионеску, – встаёт прямо перед кафедрой тощий бородатый человек с неожиданно басистым голосом, – но если языческие боги есть и сейчас – они же черти! Есть только ангелы господни и ангелы падшие, третьего не дано.

– Вы задали серьёзный вопрос, требующий серьёзного ответа, – покровительственно улыбается Ионеску той улыбкой, которая у него, как и интонации, выработана и применяется специально для лекций. – Предмет нашего рассмотрения – румынская культура. А она уникальна тем, что более увлечена оппозициями "материальное – духовное", "жизнь – смерть", чем привычной оппозицией "добро – зло". Но и вообще с оппозициями она обращается, снимая противоречия. У предков наших, даков, не было жесткого разделения на духовное и материальное, на жизнь и смерть. Приближению смерти там смеялись – не от презрения к ней и не оттого что, как пытаются убедить нас современные историки, для которых собственный modus vivendi является единственно возможным, жизнь казалась диким и нецивилизованным дакам хуже смерти, совсем нет! Смерть воспринималась как возможность приобщения к новым аспектам непрерывной жизни, поскольку время, по всей видимости, мыслилось цикличным, когда ничто на самом деле не умирает, обладая чертами одновременности всех событий – подобно тому, в единое, вечно длящееся мгновение созерцает историю Бог. К чему же отгонять смерть – эту временную гостью? Лучше поцеловать ее, как невесту, а свидетелями на свадьбе будут все элементы космоса… Что же касается чертей – вспомните сказку про Ивана Турбинку! Они не так уж страшны. Человек для чертей бывает намного страшнее…

– Заигрывание с чертями, профессор, плохо кончается, – по-диаконски наставительно пробасил слушатель.

– Что ж! Суть любой культуры, античной или современной, заключается в заигрывании с теми сущностями, о которых человек имеет весьма слабое понятие. Светлые они или тёмные – какая разница! Во тьме ярче полыхает наш Лучафэр – светоч Румынии.

– А помните, профессор, – робкий мелодичный женский голос, – вы на прошлой лекции начали рассуждать о роли деревьев в румынской истории? Вы просили напомнить…

– Да, спасибо. Так что же деревья – мужественные гиганты с дакийскими именами… Не случайно все названия деревьев в нашем языке – мужского рода Моя спорная мысль заключается в том, что деревья способны овеществлять в себе наиболее выдающиеся события истории. Если постараться, можно было бы нанести на карту Румынии лес Сармицегетузы, дубовую рощу Ровине, осинник Валя-Албэ... Деревья веселят наш взор, очищают кровь, вливают память о предках в наши сердца. Садовые деревья – крестьяне, деревья наших лесов – аристократы. Дуб властителен, сосна религиозна, ель грозна, хотя и не зла – злыми бываем только мы, люди...

Кое-кто воспринимал это "мы" как формальную уступку, дань вежливости.

Потому что, действительно, профессор Ионеску был в высшей степени таинствен.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)