ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Ещё одна лекция профессора Ионеску

Ещё одна лекция профессора Ионеску

Может быть, вам это покажется странным, однако факт остаётся фактом: свою лучшую лекцию знаменитый профессор Ионеску, тогда ещё не запятнавший блестящую академическую репутацию составлением панрумынского проекта, произнёс всего один раз. Это было, если не врут свидетели, весной 1937 г.. Как раз с этой лекции профессора вызвали в некое другое место, после чего он вернулся и ещё много лет читал свой курс истории Румынии в Бухарестском университете, – даже поразительно много лет. Молодой историк Мирча был в недоумении, когда узнал, что Ионеску, которого он полагал бесследно сгинувшим в политических лабиринтах тридцатых – сороковых годов, судя по датам, успел ещё ознакомиться с бессмертными трудами товарищей Георгиу-Дежа и Кондукатора, поучаствовать в сдаче профвзносов, обеспокоиться Карибским кризисом и услышать любимую песню соцлагеря "Разноцветные ярмарки" в исполнении Марыли Родович. Профессору не припоминали прошлое, ему даже не запрещали освещать те или иные события с точки зрения, которая не совпадала с официальной…

Но эту лекцию он больше не читал никогда.

К сожалению, она не была застенографирована, вследствие чего дошла до нас в вольных пересказах. Суммируя их и извлекая среднее арифметическое, мы поймём, что выглядела она, скорее всего, так...

Дамы и господа!

До сих пор, разбирая историю государственных взаимоотношений даков и римлян, мы оставляли в стороне один аспект, едва ли не более важный, чем все остальные вместе. Если любому из присутствующих в аудитории предложить вопрос "Когда происходили дако-римские войны?" – ответ не замедлит себя ждать...

Тут профессор сделал умелую паузу, в которую немедленно успели вклиниться самые бойкие слушатели с выкриками "Со сто первого по сто шестой!", "В сто первом, сто втором, а потом со ста четвёртого по сто шестой!" и даже "Началась в сто первом, кончилась в сто шестом!", - а слушатели, мнящие себя интеллектуалами или не успевшие вклиниться, делали вид, что не стоит тратить время, отвечая на такой лёгкий вопрос. Ионеску приятно улыбнулся, слегка развёл руками, как будто удивлённый выдающимися познаниями своих студентов (впрочем, на лице у него было написано, что другого он просто не мог ожидать!) и повторил вслед за ними:

– Исключительно верно. В период со сто первого по сто шестой годы новой эры, – выделив голосом последние слова. – Кто из героев этих событий способен был знать, что уже более ста лет этот кажущийся неизменным мир существует в условиях нового отсчёта времени? Все участники драмы действовали, руководствуясь прежними ролями, и не догадывались, что пьеса уже переписана, да и зритель по-другому будет оценивать актерскую игру. Но то, что новая провинция была присоединена в эпоху, когда христианство активно распространялось в городах Римской империи, накладывает на всю историю Румынии отпечаток, который трудно переоценить. Императора Траяна невозможно назвать христианином; тем не менее объективно он, сам того не подозревая, выполнял задание, определённое для него началом новой эры. Новоприсоединённая Дакия, с точки зрения италийцев – край суровый и дикий, становится местом ссылки христиан. Поблагодарим за это наилучшего принцепса! Рождение нового народа произошло как рождение народа христианского. Над ним не довлел груз изысканного язычества, мешавший принять истину римлянам и грекам; принятие Христа для населения Дакии не входило в острое противоречие с официальным культом, поскольку дакийская религия была подорвана в своих основах, а римская, к тому времени не имевшая горячих поклонников даже в Риме, не успела внедриться в новую почву достаточно глубоко.

Впрочем, христианство, явившись в Дакию, застало здесь не пустое место. Как мы с вами рассмотрели на предыдущих лекциях, религия Залмоксиса была строго монотеистична и включала в себя аскетические практики, что в известной степени облегчало принятие новой веры. Отшельников в пещерах Карпат сменили пустынники. Высказывалось мнение, что Децебал, хорошо знакомый с духовной жизнью той эпохи, сам намеревался ввести в своём царстве религию Христа. Диктовалось это политической необходимостью: коль скоро Дакия перестала быть отгорожена от всего остального мира, дакийская знать, богатая и образованная, с любопытством потянулась к чужеземным веяниям, и царь опасался проникновения извне как позднего формалистического греко-римского язычества, ставшего материалом для спиритуализма, так и восточных оргиастических культов, могущих представлять угрозу для государства, – что и подтвердил пример Рима менее чем двести лет спустя. Децебал не осуществил своё намерение, потому что...

– Помешали проклятые римляне! – подсказал кто-то из особенно бойких, думая, что этим заслужит хорошую отметку.

– Да, помешали войны, поражение и смерть. Есть предположение, что Децебал тайно крестился и крестил своих детей... Но ни одна из этих версий не имеет документального подтверждения, что делает их годными только для романов; во всяком случае, дамы и господа, высказывать их на экзаменах я вам не советую. Если же я уделил им внимание, то исключительно для характеристики атмосферы тех времён.

Я уже сказал вам, что истории неизвестны факты столкновений между язычниками и христианами в Дакии. Однако между разрушением святилищ Залмоксиса и строительством первых христианских храмов пролегает немалый период. Что происходило в эти годы? Какие цветы странных промежуточных культов завязались и распустились? Какую позицию по отношению к христианству занимали их поклонники?

Ионеску обвёл аудиторию пристальным взглядом. На сей раз не отыскалось ни одного смельчака, решившегося бы подать реплику, и профессор смягчился:

– Именно эти вопросы я и намерен осветить.

Как раз тогда (если восстанавливать события) к дверям лекционного зала приблизились двое молодых людей, которые демаскирующе мало походили на историков. По-военному подтянутые, в зелёных рубашках, на которых выделялись серебряные кресты, они совсем уже было вошли, но, приоткрыв дверь, прислушались – и застыли на месте. Дальнейшая часть лекции представляла собой сплошное буйство, которое впечатывалось в сознание слушателей на весь остаток жизни не в форме слов или мыслей, а небывало яркими ощущениями и образами.

***

Речь шла о выходце из Антиохии, ставшим пустынником в Дакии. Имя, которым его называли в Антиохии, остаётся скрытым, но имя, данное при крещении, было Иустин. Помнится, его никто не ссылал: он сам себя сослал, горя жаждой наитруднейшего подвига. В одной из гор он нашёл для себя подходящую пещеру, в полу которой выдолбил углубление по своему росту, и туда укладывался на ночь, чтобы не располагать своё тело к излишнему сну. Питался он вначале тем скудным, что вырастало само собой на горной круче поблизости от его жилища, но потом пришлось сделать послабление и принимать пищу от людей, потому что иначе не хватало сил на молитвы.

Время от времени выбирался он в ближайший город, к братьям, чтобы участвовать в трапезах любви – агапах, где преломлял хлеб и принимал вино – чистейшую кровь Христову. Но с течением лет покидал пещеру всё реже и реже.

В пещере было темно и сухо, а внутренняя темнота отблёскивала слюдой, как звёздное небо. У входа, подобно невидимому винограду, свешивались гроздья бесов, день и ночь нашёптывавших Иустину о прелестях и язвах его прежней, совсем не такой уж чистой и правильной, жизни. Иногда казалось, что прошлое выцвело и прощено Богом, и больше никогда уже не станет ему досаждать. Но стоило так подумать, вдруг откуда ни возьмись выпрыгивало: кровь на трёхгранном клинке, перерубленный ремешок сандалии, синее узорчатое покрывало, из-под которого робко высовывается тонкая рука, с красноватой от хны ладонью и по-детски выступающей косточкой запястья… И тогда он понимал, что весь скарб прошлого при нём – и ничуть не убыл от его сокрушения.

Неизвестно, сколько минуло времени, прежде чем он услышал голос:

– Святой старик, можно с тобой поговорить?

– Смотря из каких ты ангелов: верных или падших. Если зовёшь меня святым, значит, испытываешь: не впал ли я в гордыню.

– Я не испытываю. Я раз в неделю оставляю тебе у входа поесть.

Голос, принятый Иустином за ангельский, принадлежал девочке. Когда отец поручил ей носить в пещеру хлеб и воду, она была ребёнком с мозаично-странными, серыми в карих брызгах, глазами, а теперь стояла отроковицей в чёрном платье, укороченном быстрым ростом выше щиколоток, и в траурном платке на траурно склонённой голове.

– Я бы не заговорила с тобой, но у меня два горя. Отец умер, а мать хочет принести меня в жертву бессмертным.

– Я знал твоего отца, он любил Бога и помогал всем, кто нуждался в помощи. Не горюй о нём, а радуйся: он уже у Христа. А ты христианка?

– Да, я крещена.

– Тогда не горюй и о себе. Если так случится, примешь мученическую смерть и спасёшься.

– Я не умереть боюсь. Но на жертвеннике из меня вынут кровь и переменят сердце, и я стану одной из народа бессмертных. А оттуда, не знаю, есть ли пути ко спасению.

Пустынник, хотя и провёл в этих горах долгое время, никогда не слышал о каком-либо ещё народе, кроме того, который пасёт овец и возделывает землю в долинах. Никогда также не слышал, и трудно ему казалось поверить, чтобы мать собиралась отдать свою дочь в такое сообщество, которое грозит ей погибелью.

– Удивительные слова ты произносишь. Отведи меня к твоей матери.

– Отведу, но прежде я сниму с головы платок, а ты им обвяжись вокруг чресел, потому что уж очень ты поизносился.

Вдвоём они вышли из пещеры, в клочья развеяв зазевавшихся бесов, и пошли туда, где жили люди.

От спуска в долину между горами дорога свернула налево, а там через поля зачернела, а по мере приближения забелела причудливая постройка. Храм был, по всей видимости, перестроен из римских развалин, поэтому мраморные колонны в нём сочетались с диким кирпичом, а изящные арки подпирались брёвнами. Но всего причудливее показалась Иустину фигура, неподвижно застывшая меж двумя колоннами – стройная и могучая, подобно им. Когда он смог разглядеть её, то протёр свои старые глаза, подумав, что они показывают не то, что есть. А потом подумал, что это бесы пугают его, затуманивая человеческий облик.

Ведь у фигуры, завёрнутой в белое, не было человеческой головы! Вместо лица мохнатилось что-то, похожее на морду волка, среди которого зияла в обрамлении белоснежных клыков красная пасть.

Но когда Иустин, приблизясь, замедлил шаги, фигура человеческой красивой полной рукой сняла с головы кровожадную образину и встряхнула длинными чёрными волосами. Широко растворила глаза - серые в карих брызгах.

Вдова была жрицей местного храма. Звали её Аурелия.

Поцеловав дочь в макушку, она отослала девочку, оставшись с Иустином наедине. Свидетелями их разговора были только выползавшие в небо над храмом сизые тучи и влажный ветерок, сквозящий по траве.

– Ты Иустин? Мне рассказывал о тебе муж. – Аурелия улыбалась так щедро, словно пустынник был старым другом семьи. – Он говорил, ты мудрый. Помоги уговорить мою дочь не упрямиться. Я предлагаю ей стать богиней! Есть ли должность почётней?

– О чём ты говоришь? Разве муж тебе не рассказывал, что ваши языческие боги – это бесы?

– Ты ошибаешься. Бесы злые, а наши боги нам помогают.

– Все щедроты исходят от Бога, чьи дела ты передоверяешь кому-то, сама не знаешь кому.

– Отчего же? Знаю. Сама видела, сколько раз. Впервые довелось увидеть, когда было столько лет, сколько сейчас ей.

– Что же ты видела?

– Аварский набег – то, что переживали все мы. Христиан среди нас тогда ещё не завелось, поэтому никто не молился – все мужчины взялись за вилы и мечи. Но прежний жрец – тогда был сильный жрец! – удержал их. Он воззвал к нашим богам, ошептал все придорожные столбы на закате, и уже на рассвете аварцев не стало.

– Как не стало?

– Остались их лошади, их оружие в углах, их броня на заборах, но сами они куда-то пропали. Куда – я тогда ещё не ведала. Но с тех пор мечтала стать жрицей, чтобы так же служить и спасать.

– Страшные вещи ты рассказываешь. Как же ты была замужем за христианином и продолжаешь поклоняться злым духам?

– Моему мужу я не препятствовала исполнять обряды вашей веры, но и своей оставить не могу. Наверное, ваш бог где-то и есть – для земной жизни это не важно. Мы веруем по-простому: в людей, которым было дано бессмертие, чтобы охранять своих потомков. Разве что-то непосильное они от нас требуют? Всего лишь одну жертву – единожды в год, при весеннем полнолунии! Вот потому и не могу признать их злыми. И духами не могу назвать, ибо имеют тела: подтверждаю, прикасалась. А про вашего Христоса и его врага Диавола я спрашивала их. Говорят, ни с тем, ни с другим они не встречались и даже не слыхали таких имён.

– Ничем тебя не пронять! Но скажи: как же тебе не жаль своего ребёнка?

– Моя дочь не ребёнок: уже носит свои лунные крови. А о жалости – кто и когда жалеет нас, женщин? Наше предназначение – повиноваться, выдают ли замуж или приносят в жертву! А ты имеешь ли детей?

– Нет, - сказал он, припомнив снова тонкие руки с ладонями, окрашенными хной, и впалый девственный живот с продолговатой ямкой пупка.

– Ну, так не тебе говорить со мной о жалости!

***

Данный отрезок текста профессор Ионеску откомментировал в духе теории Фрейда, которую он не разделял, однако – один из первых! – ознакомил с нею румынскую аудиторию. Между матерью и дочерью, которая становится взрослой, возникает естественное соперничество. Подсознательно мать стремится уничтожить ту, кто моложе и красивее. В то же время и дочь питает негативные чувства к той, в ком видит ведьму, служительницу дьявола, убийцу. Да, это ужасно – но вряд ли более ужасно, чем соперничество поколений вообще. Не ужасна ли интенция варварски-молодых и весёлых цивилизаций уничтожить то, некогда могучее (и до сих пор ещё мудрое!), что представляется им языческим, старым, нежизнеспособным? И, по-язычески подмигнув студентам и вольнослушателям через очки в золотой оправе, профессор Ионеску продолжал свой весьма свободный пересказ до сих пор не обнаруженного текста..

***

Не смирясь с поражением, Иустин вернулся в свою пещеру, которую до позднего часа мерял шагами по кругу. Бесы у входа в недоумении несли стражу, готовые отогнать каждого, кто помешает старцу в его размышлениях. Ангелы прикрывали пальцами нежные рты, не смея подсказать. Иустин же из кающегося грешника превратился в философа: размышлял, сравнивал, сопоставлял.

Кто такие бессмертные? Эллинские боги? Непохожи. Эллинские боги суть бесы, а значит, бесплотны, а эти бессмертные имеют тела. Или потомство падших ангелов от дочерей земли? Нет, тех давно уже поразил Господь. Значит, люди? А свойственно ли человеку такое долголетие? Отчего нет! При особой пище – возможно. Примеры в изобилии. Значит, люди.

Но что, если он ошибается? Эллинские сказания утверждают, что мёртвые тела могут некоторое время ходить, руководимые колдунами. Значит, всё-таки злые духи?

Этого он не знал. Знал одно: что должен спасти предназначенную в жертву девочку или умереть вместе с ней. В этом знании так же не было места сомнению, как в том, что солнце восходит на востоке. Мученическая смерть рисовалась ему великим подарком Бога. Но даже если Бог не будет к нему настолько добр, он попытается избавить жителей гор от власти бессмертных.

Чтобы осуществить план спасения, Иустин, не тратя времени на сон, затемно отправился в ближайший город, где существовала христианская община. Ему следовало торопиться: праздник, на котором бессмертные получают жертву, был намечен на вечер следующего дня. И пустынник предвидел, что ждать его они не станут. Если они ждали целый год, то теперь должны быть уже изрядно голодны. И нетерпеливы. И они тоже спешили – спешили в горное селение…

На этом месте профессор Ионеску возвысился над трибуной, казалось, больше, чем определял его линейный рост, чтобы каждый услышал странные слова:

– Игривые дороги приведут в бесконечность.

На этих словах настаивают все ныне живые слушатели. Все запомнили их, потому что никто их не понял. Может, это была строка из какого-то стихотворения? Профессору Ионеску в предвоенные годы читали много стихотворений: одни стали достоянием румынской литературы, другие сгинули в неизвестности вместе с сочинившими их поэтами. А в Бухаресте цвели платаны, и на вокзалах уже носилось шорохом предвидение отправляемых на войну эшелонов, и кому, в сущности, было дело до времён столь отдалённых - и до христианства, быстро присоединяющегося, казалось, к сонму исчезнувших мифологий? Но тем не менее, запив упомянутую строку водой из голубого стакана, профессор Ионеску продолжал.

- Языческий праздник каждый из вас может представить в меру собственного воображения. Нарисуйте пронизанную факелами ночь, монотонные, с непривычной и почти не различаемой нашим ухом мелодией, напевы, всплески рук, творящих действия, которые восходят к давним и тёмным мифам… Но принимайте во внимание, что в нём всегда присутствовал какой-то компонент, о котором мы не имеем ни малейшего понятия, – ни историки, ни постановщики спектаклей. Он был обусловлен… да, ничем не могу его объяснить, кроме непосредственного соприкосновения людей тех времён с богами, которые имели собственные вкусы, отличные от человеческих – и это проникало в обряды. Приди нам фантазия привнести его в современные зрелища, полагаю, это показалось бы чрезмерно грубым... возможно, смешным или оскорбительным, а может быть, напротив, детски-невинным по сравнению с тем, чем развлекаемся мы... Единственное, что нам точно известно, – христиан это отвращало.

Может быть, отвращения зрелищу добавлял один звук. Он доносился из внутреннего помещения храма, куда не доходили процессии поклонения божествам; из-за крепко запертой на внешний засов двери. Толстые дверные доски лишали его внятности, оставляя голую жалобу. Так жалуется овца или корова, в глаза которой уже сверкнул нож мясника…

***

Почитатели бессмертных, вероятно, оказались оскорблены в своих религиозных чувствах, когда при свете факелов к ним свалился на голову пустынник Иустин – усталый, как взмыленный конь, в запылённой одежде, но радостный от того, что успел вовремя. В руках он бережно держал чашу, где плескалось вино. Не кланяясь у входа в храм, не отдавая почести бессмертным, он шёл и шёл вперёд. Люди ворчали; кое-кто бросал в него насмешки и ругательства. Но его упорство рассекало толпу, словно мечом – пока Иустин не добрался до главной жрицы.

– Тебе чего здесь нужно? – узнав его сквозь прорези в волчьей маске, сердито спросила Аурелия.

– Я принёс угощение вашим бессмертным.

– Ты ошибся, глупый старик. Богам обыкновенное вино не по вкусу.

– А я всё-таки им его поднесу. Если не придётся по вкусу, пусть попробуют сладкое блюдо – меня!

Что оставалось жрице? Отказать она не могла: с формальной точки зрения, две жертвы лучше одной. Единственным препятствием было её собственное нежелание допускать инаковерующего в пределы главного обряда, но, очевидно, оно не считалось серьёзным. И по движению её руки старика отвели через заставленную колоннами внутренность храма к двери, откуда доносилось жалобное поскуливание.

Девочка подвывала, привязанная за ногу к вбитому в стену железному кольцу. В сене, которое ей бросили, она прорыла себе норку и при появлении Иустина со служителями храма высунула распухшее заплаканное лицо. Сначала она решила, что он пришёл её освободить, и замолчала. Но когда снаружи загремел засов, зарыдала ещё горше.

– Зачем ты пришёл? Лучше бы погибнуть мне одной!

Иустин, присев рядом и бережно поставив на пол чашу, ободряюще гладил девочку по голове. Он многое мог сказать, но ничего из этого не подходило для утешения.

Вскоре отголоски песнопений смолкли. А ещё некоторое время спустя до них донеслась волна торопливых шагов. Праздновавшие торопливо покидали храм. Страшная ночь вступала в свои права.

В тихом месте Иустина и девочку разморило в дремоту. Факелы выгорели до последней капли, а чего-нибудь иного, что можно было бы поджечь, у них в запасе не было. Луна висела в небе, разделённая прорезями длинных узких окон на доли.

Когда они увидели, что это уже не луна...

Сперва показалось, что извне прильнуло целое скопление лун. Но когда они проникли – через такие узкие окна, куда не пролезть и мелкому зверю – луны сжались в лица, светящиеся серебром. Глаза и носы были на них едва намечены беглыми чертами. Выделялись только чёрные провалы распяленных предвкушением ртов.

Иустин ласково обратился к ним:

– Рад видеть – вас, о ком слышал немало хорошего. Вы много лет несли важную службу, оберегая жителей деревни. Вы изрядно трудились ради них – а Господь любит тружеников. Но я принёс добрую весть: вам не нужно больше быть богами. Вам не нужно больше пить кровь людей. Иной Бог, сотворивший всё сущее, пришёл на землю ради всех – и ради вас тоже. В этой чаше – Его кровь. Та, единственная, в которой у вас истинная нужда.

Они же оставались немы. Непонятно было, слышали ли они его слова. Но чуяли. Но приближались. Когда вдруг, отстранив, вырвалась вперёд одна, чьи золотые волосы, лунно лучась, простирались до земли:

– Стойте! Я хочу ему говорить...

Иустин поглядел на неё уважительно, как заслуживали её красота и скорбность облика.

– Эти люди приносят нам жертвы, – заговорила она, – но жертву избирают по жребию, а добровольно к нам никто не идёт. Жрецы учат, что бессмертие – это хорошо, но сами не спешат стать бессмертными. И они правы! Никто не знает, каково нам нести продолжение жизни – в этом вечном "здесь"! Никак не умрём, а живём ли, и сами не знаем. Очень мы устали. Стиснули нас, держат здесь молитвами и подношениями. И на самом деле, умеем мы и защищать, и исцелять, только нам давно это не в радость. Прошу тебя, мудрый человек, если ты можешь, подари нам смерть.

– Зачем ты просишь о смерти? Бог в силах дать лучшее: вечную жизнь, куда вы уйдёте от своего бессмертия.

И тут же, крестив её водой из миски, которую поставили для пленницы, нарёк прекрасной бессмертной имя Агапэ, что значит – Любовь. А после дал отпить из чаши, и Агапэ с блаженным вздохом распалась в сияющую пыль, подобную той, которая пляшет иногда в лунном луче.

Но можем ли мы быть уверены, что все бессмертные последовали её примеру? И даже если последовали – на земле есть то, что не умирает. Даже сейчас, в Трансильвании...

***

На этом месте лекцию прервал властный голос:

– Господин Ионеску!

Из гулкого университетского коридора выступили двое. Серебряные кресты сурово взблеснули на зелёного цвета полувоенной одежде:

– Профессор, таких людей, как вы, требует родина для служения.

Он покидал свою аудиторию, не оглядываясь.

В языческом храме упыри, присев кто где – на соломе, на голом полу, на выступах стен и на лунных лучах – слушали пустынника Иустина...

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)