ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Посольство Лициния

Посольство Лициния

Это было время, когда империя, стараниями её великих создателей и укрепителей, еще способна была удержать наивысшее благоденствие, когда границы её были столь отдалены друг от друга, что не нуждались более в расширении, когда император и сенат пребывали в согласии, а бунты и заговоры немедленно подавлялись. Однако младшая из провинций, Дакия, служила источником беспокойства, даже став римской. Доносили, что на её вершинах слишком подолгу лежат тучи, на горах по ночам загораются огни, которые никто не зажигал, и вдоль дорог вырастают кусты волчьих ягод, а поля оплетены сорняками. Но, главное, нападения северных племён делают придунайские провинции малопригодными для жизни! И, наконец, сената достигли веяния, что не лучше ли будет, с жалостью в сердце распрощавшись с сокровищами, скрытыми в недрах этой драгоценной земли, уступить её варварам. Сенаторы противились, напоминая, что в Дакию, чтобы восполнить потери в населении за время войны, было переселено множество людей со всех пределов Рима, у которых нет иного дома. Поэтому, чтобы определить обстоятельства и вынести решение, в Дакию снарядили префекта Лициния, молодого, достигшего своего положения исключительно благодаря заслугам перед отечеством, к тому же личного друга нынешнего императора Адриана. Их дружба завязалась еще тогда, когда они вместе обучались риторике и красноречию, причем будущему повелителю половины мира часто доставалось линейкой по рукам, в то время как его дядя Траян натирал плечи жесткой лямкой службы где-то в крепости посреди пустыни, а в Лицинии уже в этом нежном возрасте проступали ум и гибкость будущего сенатора.

Всё же и его напутствовали пожеланием быть осторожнее, прежде чем он, выслушав все советы, двинулся в дорогу.

Строить дороги - занятие римлян. Ровными лучами исходят они из центра единого солнца, освещая все провинции распоряжениями, руководителями и учеными, помощью - военной и продовольственной, если случится нужда; равно удобные для путешественников, чиновников и сборщиков налогов. Много лет и средств кирпичами легло к ним в основание; выше - слой крупных камней, диких и необработанных, как бессмысленная и кровавая борьба племен против Рима, еще выше - слой мелкого щебня и песка, словно тщательная работа по их разумному подчинению и включению в единую семью провинций, а на поверхности не видно ничего, кроме ровно уложенных плит, способных вынести любую тяжесть. Строилось прочно, чтобы не требовать починки раз в сто или двести лет - ведь это неслыханно, так себя утруждать! - но одиножды за тысячелетие - это разумно. Ведь каждому ясно, что Рим вечен.

Поначалу Лициний путешествовал в носилках, любуясь из-за занавесок, прикрывающих его от солнца, видом равнин, виноградников, посадок фиалок или рыжиной отдаленных болот. Однако после того, как им была пересечена граница Италии, он отослал рабов с носилками домой, а сам продолжил путь в одиночку, верхом. Чтобы наилучшим образом выполнить поручение, он постарался ничем не отличаться от обычного путешественника, зная, что официальное лицо не водят туда, где есть недостатки, и простому всаднику расскажут то, что невозможно узнать, явившись в сопровождении писца и стражи. К тому же он испытает собственные силы и разомнёт мышцы, онемевшие от заседаний в сенате.

Путь его тянулся ровно и благополучно. Дороги были свободны от разбойников, а на постоялых дворах за умеренную плату находился овес, чтобы накормить коня, и сено, чтобы обтереть его бока от пота, для всадника же - плотный завтрак и умеренный ужин, кров и не слишком жёсткая постель. На десятый день пути Лициний заметил, как природа похолодела и потемнела, и среди её красок синь и зелень возобладали над желтизной. До прославленных ваятелями - мастерами победы римского оружия - суровых гор было еще неблизко, и все же перед ним уже открывалась Дакия.

Дорога оставалась римской, и города, отстроенные как официальные пункты, несли отпечаток создавшей их цивилизации. Кому не знакома эта провинциальная пышность длинных названий - Тибурнус Майор и Сармицегетуза Ульпия Траяна, - эти не успевшие запылиться, белоснежные от новизны Юпитеры, Юноны, Фебы, выполненные, везде, от Африки до воинственной Британии, должно быть, одним и тем же подрядившимся скульптором, эти завитушки на фасаде театра, - однако нельзя не признать, что архитекторы, проектировавшие столицу Римской Дакии, были чувствительны к новым веяниям, или это местная почва помогла им внести в свой стиль нечто оригинальное, раньше Лицинием не встреченное. В остальном постоянство преобладало над новизной - и к счастью. Это были обычные города, где путешественник закономерно ожидает встретить баню, мелочные лавки со всем, необходимым для продолжения пути или починки одежды, обуви или сбруи, муниципию с неизменной круглой площадью перед парадным входом - и неизменно обретает всё это. Одно было не совсем привычно: большое число военных, которые в полном вооружении ходили по улицам. Но, впрочем, учитывая пограничный статус, и это обстоятельство не представляло собою ничего удивительного.

Покинув Сармицегетузу Ульпия Траяна, куда намеревался вернуться по пути обратно, вскоре он загрустил о ней. Третий день Лициний ехал в глубь Дакии, не встречая ни намёка на город, и обитатели селений не были одеты в тоги. Хотя и не варвары, вид они имели суровый и длиннобородый, многие несли на открытых частях тела следы от увечий. Это были ветераны, за выслугу лет или за боевую доблесть наделенные деньгами на обзаведение хозяйством и участком дакийской земли. В разговоры с Лицинием они вступали неохотно, а отвечая, смотрели на носки своей кожаной обуви, сшитой из кусков воловьей кожи. Впрочем, Лициний был необидчив. За свои страдания он был вознагражден, подсмотрев интересный местный обычай. Жители Дакии c наступлением темноты зажигают факелы и обходят совместно свои владения. Для этой цели они образуют отряды, для которых каждый двор в свой черёд выставляет мужчин. Под утро с песнями, капая огнем на дорогу, возвращаются по домам, чтобы на час-другой до рассвета забраться под шерстяное полосатое одеяло, доставшееся от прежних владельцев дома, отогревая задубелую кожу о тепло жены, а с первым лучом солнца выходить с серпом на землю, дарующую кусок хлеба, уверенную поступь и крепкий сон. Сколь многие в столице империи позавидовали бы этому сну! Всё же смысл обряда остался Лицинию неясен. Вероятно, подумал он, какая-нибудь религиозная новация, возросшая на прежних похороненных верованиях, или воспоминание о не столь давних походных временах.

Подскакивая в седле, Лициний составлял в уме доклад сенату и не мог составить. Явной военной опасности он не увидел, и здешних четырёх легионов было достаточно, чтобы отражать варваров. То, что сделано в Дакии, - сделано безупречно, и никто не мог бы требовать лучшего от военных и служащих, которых Рим снарядил на этот подвиг. Но отчего-то на его сердце напала тоска. Не сжует ли варварская провинция римские города, как пережёвывает уже легионеров, отвыкающих от красивой одежды и правильной речи? Когда все силы тратятся на оборону, некогда заботиться о том, что творится с самими людьми. Пройдет совсем немного времени, и мощёные улицы затянутся слоем грубой грязи, ветераны скатятся в яму глубокой старости [1], а их дети и внуки будут считать себя римлянами, смутно представляя себе, что это такое. Мраморная ваза прочнее глиняного горшка, но искусная ваза изваяна единожды и неповторима, и в этом - её красота и её уязвимость, а горшков много: пока бьются одни, лепятся другие. Достаточно ли ещё силён Рим, чтобы противостоять этому постоянному напору, не враждебному, но непреклонному? Или приходит время отказаться от лишних провинций, отсечь все чужое, запереть ворота, пока семь холмов не заросли густым варварским бурьяном? Да, кажется, поздно: и в Рим проникли вместе с восточными благовониями восточные привычки... Так размышлял Лициний, подскакивая в седле, и не мог принять решение.

Тем временем солнце перевалило за черту зенита, и голубое небо зазвенело множеством мух. Устав сражаться с ними и сожалея об отсутствии войлочной шапки, Лициний жаждал приюта и отдыха. Увы, поблизости не виднелось ни намёка на жилище. Кругом тянулись бесконечные поля, находящиеся, видимо, в совместном владении, мухи, невзирая на гибель своих товарищей, были неустрашимы, и едкий конский пот даже через штаны щипал колени. В эту изнурительную минуту дорога повернула на склон, и в небо всплыли синие горы, словно бы кто-то огромный и прохладный заступил ему путь. Справа, вдалеке, одиноко стояла вилла, окружённая садом, - маленькая, но белая и совершенная, как грудь красавицы, не испортившая бы своими очертаниями Транстиберин или Байи. И Лициний направил коня через поле, впервые не заботясь, кому оно принадлежало.

Он въехал в пределы ничтожной, почти незаметной соломенной ограды. Возле виллы никого не было; не слышно и слуг. Лициний тяжело спешился. Тугие штаны задрались, и Лициний нагнулся, расправляя их складки, кряхтя от боли. Сможет ли он продолжать путь?

Шлепок по лысой голове, горячей от прилива крови, выбросил его из раздумий. Лысина не была признаком ранней старости или излишеств: еще совсем юным, после холодного купания в такой же знойный день, Лициний неожиданно утратил все волосы. Этот единственный недостаток не портил его представительного вида, но всё же малейшие намеки на голую плешь разъяряли его до бычьих глаз; что до шлепка, его не простил бы даже возлюбленной. Расправляя широкие плечи, Лициний выпрямился. Перед ним стоял мальчик. Тот, кто нанес ему оскорбление, был ребёнком в детской тоге. Лициний, потирая голову, сделал движение - мальчик подпрыгнул и убежал, смеясь и взглядывая через плечо зелеными глазами, большими, как его детский шарик, болтавшийся на шнурке, который охватывал шею.

- Тиберий! - позвал женский голос.

Не лучший способ начать знакомство с хозяевами, жалуясь на их раба или сына; смешон посланец сената, погнавшийся за сорванцом. Эти доводы разума погасили Лициниев гнев, и, поправив одежду, он медленно и важно проследовал туда, откуда слышались голоса.

Сына звали Тиберием, женщину Помпеей. Хозяина - Марком. Смуглый, как дерево, он выстругивал длинным ножом подпорку для яблони и прервал свое занятие лишь затем, чтобы приветствовать гостя. Его работа была почти завершена - ещё две яблони, отягощённые зелёными, зато крупными плодами, ожидали, наклонив ветви. Лициний уважал труд по возделыванию земли, поэтому охотно позволил Марку не прерывать ради него своего занятия. А Помпея, попросив прощения, покинула их, чтобы самой приготовить на стол, потому что рабыни в Дакии дороги, и не это ли обязанность честной римлянки - обогревать и кормить от своего очага обитателей дома и всех, кто захочет в нем остановиться?

Сразу почувствовав доверие к этой семье, Лициний не скрыл от Марка своего чина и цели поездки.

Вскоре натруженные колени Лициния больше не ныли; он возлежал за столом; на отставленных тарелках застывали облепленные жиром кости, но количество блюд не уменьшилось: ожидали своей очереди какие-то местные, однако по виду сочные ягоды. Ведь это тяжкий укор для хозяев, если гость не отведает ягод или рыбы в меду! Помпея, повинуясь просьбам гостя и мужа, согласилась возлечь за стол вместе с ними, но прежде пухлыми, но легкими пальцами поправила простую прическу, полную седины, и распрямила какие-то складки одежды, не заметные для мужского глаза, и Марк со смехом опустил ей тёмную руку на широкую талию, - когда смеялся, он казался старше, хотя и так был, должно быть, немолод. Лицинию налили вина. Чашу, треугольно надбитую с края, словно надкушенную крепким зубом, по ободку обегали сатиры, растерявшие позолоту кисточек на хвостах и маленьких рожек - по всей видимости, единственные из предполагаемых чужеродных обитателей опасной провинции. Отделить Дакию или сохранить? Ласка вина, тёплого от внутреннего виноградного огня, склоняла Лициния ко второму мнению, однако сенатор был стоек.

- Вино превосходнейшее. Неужели на этих суровых почвах принялся виноград?

- На этих почвах, почтенный Лициний, растёт все, что воткнуто в землю - нет даже нужды сажать. Правда, кувшин, из которого ты пьёшь, привезённый, десятилетней выдержки. Но виноградник у нас есть, и осенью будем со своим молодым вином.

Через прорези окон сквозили горы с вечернего неба. Было слышно, как в саду играл сам с собой Тиберий и пел, подражая солдатскому хриплому голосу. Отец и мать улыбнулись, улыбнулся, с опозданием, и Лициний.

- Он так умен, что ему уже надо учиться, - сказала Помпея, - но в школу не берут: по годам еще мал.

- Так у вас есть школа? - спросил Лициний.

- Да, и с хорошим учителем, - ответил Марк. - Наши ветераны не в ладу с грамотой, их дети лучше них будут знать и грамматику, и риторику, и историю людей и богов. Дети сейчас становятся учёнее родителей, пусть! Мы не в обиде. Зато я сам наставляю сына в добродетелях. Это важнее учёности.

- Что привело вас сюда?

И Марк поведал Лицинию свою повесть:

- От дедов и прадедов я унаследовал имение под Неаполем. Вилла, десяток мальчиков?, но более ничего. Приходилось ли тебе посещать места вокруг Неаполя? Нет? В таком случае, должно быть, ты не поймёшь, что это значит - каждое утро находить в миске с завтраком пыль штукатурки… Значит, старик Везувий сердито пыхтит себе в бороду, колеблет под нами землю, напоминая, что в любой миг властен оборвать наше существование. Вся природа чует недоброе. В последние годы пребывания на родине единственное, что я мог собирать в житницы - призраки давно исчезнувших урожаев. Виноград похож на козий помёт, в колосе по три зерна, у скота глаза печальны, как у ведомых на каторгу преступников. Впрочем, пожалуй, в Риме и не поймут, о чём я так сокрушаюсь. Ты проезжал по Италии, почтенный Лициний, видел, что по всем полям, где раньше был хлеб, расстилаются фиалки. Не позор ли для нас! Наши предки могли обеспечить себя всем необходимым и сами ходили за плугом, носили себя в чистых телах. Теперь не то: всем нужны города, полночные трапезы, фиалковый смрад публичных отхожих мест. Мой старший сын не стал земледельцем и хозяином. Тоже в городе, служит в магистратуре, правда, пожаловаться не могу, порядочен: скрупулезно исполняет обязанности и не берет взяток. Он был воспитан в строгости. Также и средний, но тот удался у нас хуже... Ему я оставил имение: пусть растит что угодно, возможно, хозяйство вернет его в чувства. А сами с женой, пока не пора нам ещё глядеть на тот далёкий берег, куда всех нас в свой срок перевезут, уехали, когда император призвал обживать новую провинцию. К участку в Дакии дают хорошую ссуду: на нее мы отстроились и обзавелись. Тут у нас родился и младший. У него будет всё, что нужно. А что нужно человеку? Открытый простор, труд на земле и отсутствие соблазнов.

Сейчас, я слышал, будто бы некоторые высокоумные с длинными языками распускают слухи: жаль, мол, что зря Траян присоединял провинции, что, мол, истощил Рим своими завоеваниями; и, ты говоришь, сам цезарь, смущённый этими слухами и страшными выдумками о Дакии, колеблется, сохранить её или оставить. А я скажу, об одном следует пожалеть: слишком добрым императором был Траян! Ему бы не помешало хоть на десятую часть стать Калигулой и укоротить языки, прежде чем шевельнулись в грязных ртах. Он, воитель, был мудрее всех и прозорливее. Видел, как со всех сторон ползут к Риму враги, но не те, что носят мечи, а невидимее и подлее: египетская роскошь, персидское властолюбие, иудейская ересь. Впустили их через открытые ворота, а теперь не могут выгнать. Куда же деваться истинным римлянам? На почвы, которые ещё не истоптаны. Здесь переживём и, если будут боги к нам милостивы, сохранимся.

Передайте там, в Риме: Дакия наша, мы не отдадим её.

Солнце зашло, и в атрии полные синие сумерки прикрыли лица собеседников. Погасли горы.

- Тиберий! - вдруг закричала, приподнявшись, Помпея, - ты где? Скорее домой!

Не сразу за виллой затрещали кусты, и вскоре после этого перепачканный чёрной плодородной грязью Тиберий, внеся на лице и руках прохладу сумерек, подбежал к отцу. Марк обнял мальчика, гордясь удачно заронённым шесть лет назад семенем.

- Он унаследует все, когда подрастёт! Не следовало бы говорить при нём... Нет, пускай знает! Пусть растет, сознавая ответственность. Эта вилла будет его.

Что именно - вино, или вечер, или эта мирная семейная сцена, или эта вилла, почтенная, уютная и доблестная, от нравов её обитателей до последнего изгиба ножек ложа, - или подействовало всё вместе, нахлынув и придавив, и вознося, - только сенатор вскочил и ответил поселенцам великолепной речью.

- Марк! Ты вернул мне надежду! Нет, не надежду, - уверенность! Нет, не мне одному, - всему Риму! Римлян занятие издревле - земледелие и семья; все остальное вторично. Завоевания? Завоевать могут и варвары; но удержать, сделать своим - это наука, удел немногих. Пусть кажется, будто римляне растворились среди этой мохнатой и острой земли, как соль в воде, - попробуй, и станет понятным, что теперь вся вода солона.. Рим будет жив, доколе труд на земле будет считаться занятием благороднее императорского, пока земледельца, домой идущего с поля, будет встречать на пороге супруга, кормящая весь дом и прядущая шерсть. Если же эти достоинства будут забыты в Риме, они пребудут здесь, в Дакии. Прав Траян, даровавший нам эту провинцию!

Гордая мысль долго не давала заснуть Лицинию в эту ночь, несмотря на то, что темнота утешала прохладой, а ложе было завешено от комаров. Звуки виллы прикасались к его слуху. Душистая трава похрустывала в конюшне, перемалываема широкими лошадиными зубами. Шуршала стола Помпеи, когда, потянувшись, женщина скинула её через вытянутые руки. Служанка пронесла мимо двери светильник и поставила возле его комнаты; Лициний подумал, что из-за следования местным обычаям недолго и сжечь дом. Слышно был еще обрывок восклицания, будто Марк за что-то отчитывал сына и грозил наказать его. Но Лицинию уже не хотелось вспоминать дневные происшествия; дремота съела представление о месте и о времени, и он уже не отчётливо знал даже то, что он посланец императора, когда уловил посреди гудения сновидений и позванивания комаров детские шаги, которые посыпались в саду, словно яблоки с ветвей. Разве наступила осень и яблоки уже созрели? Но не был ли это сон? Да, пожалуй, это был уже полный отдохновенный сон.

Наутро, освежаясь из медного таза водой, холодной, как горы на рассвете, Лициний плеснул её на темя, желая смыть плотность сна, а приведя себя в достойный сенатора вид, явился в триклиний. Там ожидал его завтрак и Марк с Помпеей, желающие составить ему общество, чтобы гость не скучал.

- Как тебе спалось, почтенный Лициний?

- Давно не доводилось мне погружаться в такой сладкий сон. Чудесная тишина в этих краях и живительный воздух. Дакия - на редкость здоровая местность.

Помпея встала.

- Останься, - ровным голосом, и все же не попросил, а приказал муж, и она опустилась на прежнее место. Лициний надбил и очистил яйцо и стал есть, испачкав пальцы желтком. Ел он не быстро. Помпея снова привстала и снова не посмела уйти, потому что взгляд мужа ей запрещал. Глаза у неё распухли от слез. Лициния отвлекло от завтрака - скорее даже не подозрение и не любопытство, а то прирождённое, от него самого не зависящее свойство ума, которое позволило ему добиться вершин, когда другие застыли на полпути к восхождению. Он вопросительно взглянул на Марка.

Марк ответил прямым взглядом. Эти женщины! Мужчинам следует быть снисходительными и не принимать близко к сердцу их горе. Неловкое слово, перемена ветра - и вот она в слёзы, а высохнут слёзы - оскорбится, услышав, что горевала. И Лициний понимающе улыбнулся. Помпея утерла глаза кончиком пальца и высоко утвердила голову, как подобает хозяйке дома.

Вдвоём они проводили Лициния на дорогу.

- Добрая ли память останется в твоем сердце? - спросил Марк.

- Наилучшая! Я доложу императору, что вам удалось сделать Дакию гостеприимной и безопасной. Римляне укротили дикую пленницу!

Долго вслед махали ему, провожая, Марк и Помпея. Когда же вдали среди пыли дороги изгладился белый конский круп, жена с криком набросилась на Марка, стуча по его твердой гулкой груди пухлыми кулаками и ушибаясь сама.

- Что ты наделал! Время, сколько времени мы потеряли напрасно! Мальчик мой! Бедная постелька совсем холодная! А ты смотрел сенатору в рот! Ничем уже не помочь! Сделай же что-нибудь!

Резко отвернувшись от него, Помпея приподняла подол и бросилась вслед ускакавшему всаднику, не замечая тяжести своих щиколоток, не стремительно, но так упорно, словно собралась бежать до самого Рима. Марк не сразу догнал её и остановил, стиснув за руки.

- Куда ты?

- Догоню его! Если не догоню, пойду к нынешнему императору, всё расскажу ему! Пусть хотя бы другие не едут на эту проклятую землю и не пускают сюда своих детей!

Тогда Марк заговорил с ней твёрдо и увещевающе:

- Чего же ты добиваешься? Чтобы римляне покинули Дакию, оставив незащищенными северные границы, и снова страдали от нападений? А куда вернутся ветераны, у которых нет ничего, кроме здешних наделов? Ветеранам мы обязаны Римом, а Риму обязаны всем, что мы есть. Долг выше жизни. Если велит пожертвовать самым любимым, нам нельзя не исполнить... Не плачь. Я тотчас же пойду искать нашего сына.

- Поступай, как хочешь. Весь Рим уже не спасет моего Тиберия. А усыновить Рим я не могу.

Отцовская жертва Марка оказалась напрасной. В 1024 году от основания Рима император Аврелиан приказал римской администрации и войскам покинуть Дакию. Пройдёт ещё сто лет - никто и не вспомнит, что когда-то и римлян, и даков, и ещё с десяток народов могло прокормить здесь простиравшееся, полное тучной пшеницы поле. В поле цветёт крапива. А в Риме уже забывают деянья Траяна.

[1] У Берчану - игра слов: рум. bătrân (старый) происходит от лат. veteranus (ветеран).

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)