ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Лист зелёный

Лист зелёный

У колодца вьётся лоза. В колодце чистая вода. Ковшом зачерпнув, утоляют жажду двое молодых парней, двое братьев. Из чужого колодца теперь долго им воду пить, может – до самой смерти. Раз уж они, крестьянское дело оставив, подались в гайдуки. По весне луга расцветают, по молодости кровь играет. Хочется себя показать, весь мир одолеть.

Отец благословил. Мать отговаривала, плакала. Так и не пустила. После полуночи сами тихо ушли.

А в гайдуках житьё привольное. Есть у них и прадедовские булатные сабли, и лошади с тонкими ногами, и золото в карманах у каждого. Коней гайдуки берегут. Золото беднякам раздают, не считая. А собственные жизни – не берегут совсем. Чего их беречь? Если жизни беречь – турки бояться гайдуков перестанут.

Принял атаман двоих братьев в гайдуки. Но прежде испытал их, как положено. Умеют на бегу в седло вскочить. Умеют на всём скаку молодое деревце саблей срубить. А врукопашную биться тоже умеют, только один другого побороть не могут. Потому что во всём похожи братья, и даже силы у них равные.

А вечером того же дня объявился ещё один богатырь. И дивились все гайдуки такому витязю.

Ох, и грозный же то богатырь! Только сабля у него на поясе не булатная, а деревянная, а так – лихо он на саблях рубится. Только в седло его надо подсаживать, а так – на коне верхом быстрее ветра мчится. Только ни усов, ни бороды у него и знака нет, а так – лицо суровое. Оно и понятно: где же то видано на свете, чтобы у мальчиков да росли усы?

Чей такой витязь, и откуда он здесь у нас взялся?

Братья, новые гайдуки, понурили головы:

– Этот черноглазый мальчик – наш младший брат, Петру. Только и бредит сражениями с турками. Прости, атаман: недоглядели, как он за нами увязался.

А крепко спрятано гайдуцкое убежище! Не найдёт никто сюда дороги: ни турецкий лазутчик, ни предатель из своих, ни влюблённая девушка, что из-за чёрных усов красавца-войника из монастыря перед постригом удрала.

А мальчик Петру нашёл!

– Ни один человек не углядит, если я за ним пойду: ни наш, ни турок. Я нарочно этому долго учился, когда у мамы сметану из горшков таскал. Прими меня в своё войско, атаман! Пошлёшь меня к туркам, я всё про них разведаю и тебе доложу.

Сказал атаман:

– Хорош! А ты подумал, каково твоим старшим братьям давать за тебя отчёт отцу и матери? Если тебя убьют – вовеки они с себя вины не смоют. Так что с нами оставаться тебе нельзя. Но и одного отпускать тебя обратно боязно. Эдакий настырный парень, вернёшься ещё, чего доброго, и таких дел натворишь, что нам и в год не расхлебать. Так что вот моё последнее слово: пускай пока поживёт Петру у нас. А через неделю-другую отпущу вас, братья, побывать дома, тогда захватите с собой и вашего Петру.

– Простите, гайдуки, и ты, атаман, прости! Этот неслух, едва на ноги встал, начал играть в войну с турками, но кто бы додумался, что он всерьёз сбежать соберётся?

– Ну и братья! Все на подбор, ничего не скажешь! И чем так насолили турки вашим родителям?

Так вот остался Петру у гайдуков. В лесу, в их тайном доме, сложенном из брёвен, с соломенной крышей. У гайдуков ведь нет женщин в обзаведении, им всё самим приходится делать по хозяйству. А теперь хозяйство легло на Петру. Дров и хвороста натаскать, печь разжечь, кашу или мясо сварить к тому времени, как вернутся найдуки. Станут переговариваться между собой о том, как кому сегодня повезло, сколько турок или турецких прислужников подстерегли, какую добычу взяли. А для него только и есть несколько слов:

– Не горюй, Петру! И богатырям приходится хозяйничать…

Что же, так и провести ему весь свой век возле печки, пока другие сражаются?

Два дня прилежно воду носил, огонь разводил, еду варил. На третий – возвращаются вечером гайдуки, видят: Петру старательно раздувает огонь, а ужин ещё не готов.

– Простите меня, братья! Как-то так весь день прошёл: то хвороста не мог найти, то крупа между пальцев просыпалась, то огонь никак не разгорался, вот и ужин не поспел вовремя.

Подумали гайдуки: ну, что ему пенять без толку? Ребёнок – заигрался, забыл… Однако посмеялись:

– Ну, вот, а ты ещё хотел с нами ходить турок бить! А сам и наипростейшего дела исполнить не мог.

Петру потупился и промолчал. А ночью, как все спать улеглись, потихоньку разбудил братьев и признался:

– Не играл я сегодня, попусту не бегал. Сбегал в Крайову и обратно. А в Крайове побывал во дворце самого управителя райи, жирного турка. Я же говорил, что везде пролезу! Меня никто не заметил. Ух, сколько у турка в саду всяких чудес и страхов! Только я сейчас про это рассказывать не буду.

А расскажу, что видел и слышал. Там, в подземелье под дворцом, держат христианских пленников. Надо их освободить.

Старшие братья хвалить младшего не стали. Но атаману пересказали всё, о чём Петру разузнал. Атаман одобрил такое дело.

– Надо своих православных братьев из беды выручать. Возьмите Петру, и пусть он покажет, как проникнуть в темницу.

Но не ходите все сразу! Один кто-нибудь должен на страже остаться.

Так и очутились найдуки в Крайове, в саду главного турка, их турецкого военачальника. Которых стражников турецких обошли, которых зарубили, чтобы не закричали. Пленников из-под земли вывели. А ведь если бы не Петру, ничего бы этого не сделали!

Однако прав был атаман: не дело это, когда ребёнок подаётся в гайдуки. Человек ведь в малом возрасте ещё не обучен и не мудр. Сам пропадёт и больших подведёт.

И братья его тоже растяпы, прости господи! Не уследили, и отбился Петру от своих. И попал в сад.

Широкий сад у турка. Есть здесь место и для яблонь, и для черешен, и для южных неведомых деревьев, что из жарких земель перевезены.

А между деревьями живыми, отягощёнными плодами, стоят мёртвые деревья. Корни у них остались, и все ветви срублены. А сверху они заострены.

На каждом дереве – по одному плоду, зато крупному и страшному. Украшают деревья живые люди, на них насаженные. Кровь у них стекает по ногам широкими красными потоками, а острые концы деревьев вонзаются глубоко во внутренности. У кого до сердца дошло – тому уже и конец.

А другие, в ожидании, когда их смерть достанет, стонут, молятся и кричат.

В этом саду испугался Петру. Закружилась у него голова, и не знает, как ему быть: то ли бежать отсюда, то ли звать гайдуков на подмогу, то ли самому как-то страдальцев с кольев стаскивать. Может, ещё спасёт их…

Но и самого-то себя Петру не спас!

Закончили гайдуки выводить пленных через лаз, уже пора бы и убираться. Смотрят: где Петру? Куда он подевался?

А Петру испуганный страшным зрелищем, вскрикнул. Тут услыхали его враги. Как смеет доноситься голос ребёнка из сада, в который и большие редко ступали?

Схватили Петру и одного из его братьев. И гайдуки отбить их не сумели!

Отвели к тому самому главному турку. И порознь, одного за другим, привели пред его турецкие очи.

Испугался Петру? Про то и говорить нечего. За час ожидания, пока его брата допрашивали, сто раз успел и раскаяться, что убежал из дома, что подвёл на смерть себя и брата, и поплакать горькими слезами, но не всхлипывая и как можно незаметнее вытирая слёзы. Это ведь не дома, где плачешь свободно, чтобы мама пожалела; турки слезам слабого только порадуются, прежде чем убить.

А что убьют, Петру не сомневался, и всё же хранил надежду, пока не увидел совсем близко их турецкого начальника. Уж очень пышный, страшный, богатый был турок, к котором привели Петру.

Что такому турку какой-то мальчик?

Богат Исмаил-бей – и в то же время безмерно беден. Десять лет назад потерял он то, что не купишь ни на какие деньги, не выслужишь у султана. Был и у него мальчик, был единственный сын. Не отнял его Аллах, когда Али был младенцем, – нет, в неизреченном своём умении причинять боль живым существам, позволил отцу дорастить сына до семнадцати лет. Едва переступил Али рубеж, за которым юноша становится мужчиной, воином ислама, опорой отцу, как пропал, и с тех пор не было от него ни весточки, ни знака. При дворе султана знали все, что лучше не иметь во врагах Исмаил-бея: ничем его не уязвить, и любые беды принимает он с улыбкой, будто не раны ему наносят, а царапины. Одна-единственная рана кровоточит у него – да только такая, что не затягивается и через десять лет.

Первые пять лет Исмаил-бей верил, что сын вернётся, и мечтал о будущем счастье. Следующие пять лет карал себя, что недостаточно строго воспитывал сына, из-за безмерной любви к нему не всегда сдерживал его порывы, что доводят человека до беды. А теперь уже не верит и не казнится. Об одном сожалеет, что пока его Али ещё не вырос, а бегал, и озорничал, и совал нос не в свои дела, – как отцу тогда хотелось, чтобы сын поскорее стал взрослым! Воистину, Аллах забирает себе то, что мы не довольно ценим, затем, чтобы лучше прочувствовали милости, каковыми награждает он нас, и восхвалили его, и восславили, и молили бы вернуть утраченное сокровище… да поздно, поздно!

Смотрит Исмаил-бей, и поверить не может, и не верить не может.Может, обман, может повредился разум его от многолетней скорби? Но почему ему видится, что перед ним Али, только стал он снова маленьким, чтобы разжалобить отца, и так же, как раньше, выжидающе смотрит: как отец, не слишком ли сердится на сына за то, что десять лет пропадал неведомо где, а теперь вот вернулся в румынской одежде? И прошло минутное помрачение чувств. И разгневался Исмаил-бей сходству мальчика – сына неверных – со своим Али, и закричал на него громким голосом:

– Твой брат сознался, что был разбойником, что злоумышлял против меня! А ты, конечно, будешь запираться?

Опустил Петру голову, но глазами смотрел прямо в глаза турку, и сказал:

– Нет, не буду.

Удивился Исмаил-бей и неребяческому ответу, и глазам – таким чёрным, что не различить в них и зрачка, им же удивлялся у своего сына. Тогда продолжил допрос Исмаил-бей:

– Твоего брата казнят, но тебя казнят первым. Потому что чем моложе враг, тем он опаснее. Хочешь ли ты сказать что-нибудь перед смертью?

Петру подумал и проговорил тихонечко:

– А если всё равно меня казнят, не казните брата! Это я указал гайдукам, как в твой сад пробраться и пленных вывести.

– Больше ничего не скажешь?

– А когда будут казнить?

– Сейчас принесут топор и плаху.

Петру закусил губы и молчал. Исмаил-бей видел, как ему страшно, но, совладав с собой, спросил Петру стражников:

– Есть тут православные? Мне крестик нужно отдать, чтобы кровью его на запачкать.

– Отдай мне, – протянул руку Исмаил-бей.

– Тебе нельзя, – отодвинулся Петру. – Только православному.

Подал знак страже Исмаил-бей, и все ушли и оставили их одних. Петру шевелил губами, припоминая молитву – она как-то сразу вылетела из памяти. А Исмаил-бей молчал, робея перед тем, о чём хотел спросить этого ребёнка, и наконец начал:

– Тебя не казнят. Я хотел испытать тебя: ты молодец, ты храбр, как лев. Скажи, твой отец турок?

– Нет, он румын.

– Кто он? Где живёт?

– Я тебе не скажу. Ты его убьёшь.

– Нет. Ведь тебя же не убил.

– А потом убьёшь. Я тебе не верю.

– А поверишь, если отпущу твоего брата?

– Не отпустишь.

Дважды хлопнул в ладоши Исмаил-бей, и привели к нему старшего брата со связанными за спиной руками.

– Развяжите его, – приказывает Исмаил-бей, – дайте коня и отпустите. Слышишь, гайдук? Ты свободен. Ступай на все четыре стороны, да остерегайся в другой раз попадаться.

– А как с ним? – указал на Петру брат.

– Он останется.

Петру встрепенулся. Брат закричал:

– Да что же это? Да как это можно? Хороши турки: не мужчин, а детей убивают! Никуда я не пойду, отпустите Петру!

Куда там! Выставили его вместе с конём за ворота.

А Исмаил-бей усадил Петру на подушку, яркими узорами расшитую, сам ходит вокруг него и всё расспрашивает:

– Откуда ты родом? Как называется твоя деревня? Скажи! Ничего дурного я не сделаю ни тебе, ни твоей родне. Ну, не хочешь признаться, я попробую угадать: не Долгая ли это Балка?

Петру удержался, не кивнул, но лицо его лгать не приучено.

Сколько раз повторял Исмаил-бей названия трёх деревень, неподалёку от которых пропал его Али. Сколько раз хотел предать огню все три, да, на своё счастье, удержался.

Петру вовсе растерялся. И чего этому турку от него надо? И уж совсем удивился, и подумал, что не во своём уме главный турок, услыхав:

– Как тебя звать? Петру? Знаешь, Петру, ведь ты мой внук. А я тебе дед.

В те незапамятные времена, десятью годами раньше, чем Петру в плен к туркам попал, Османская Порта хоть и захватила Румынию, но ещё не подчинила, и на румынских дорогах не редкость было повстречать выстроенных походным порядком турок.

Была тогда где-то посередине между Карпатами и Дунаем, а может статься, чуть левее, одна деревня под названием Зелёная Балка

(Название вызвало раскол в рядах повествователей:

– Название какое-то никакое, – заявил Ласло Ковач. – Почему вдруг Зелёная Балка?

– Неправда, очень хорошее название, – настаивала Вероника. – А как бы ты её назвал – Зелёное Копьё? Или, может быть, Зелёное Мыло? А ты, Мирча, как считаешь?

– Совсем не обязательно – зелёное, – высказался Мирча. – Я был в пионерлагере в тех местах, помню до сих пор: зелёного там мало, всё жёлтое, плоское и выгоревшее. А вот Балку, для топографической достоверности, можно оставить.

Примирило всех троих название Долгая Балка. После чего продолжили.)

Долгая Балка. И жила в той деревне семья. Муж пахал землю, жена домовничала. Родилось у них, один за другим, семеро сыновей. Один утонул, другого сожрала свинья, третий угас во младенчестве, оттого что родился в голодную пору и у женщин не было молока, ещё одного прибрала горловая хворь, когда она бродила по деревне, стучась костяным ногтем в каждые ворота. Трое старших остались жить и уже помогали отцу с матерью.

У этой семьи была полоса земли за двумя оврагами. Вот как-то отправился крестьянин с утра распахивать эту полоску. К полудню жена принесла ему обед. Пообедали вдвоём, потому что со времени свадьбы отвыкли они есть порознь и просыпаться друг без друга. Мимо проезжали верхами турки – по стати коней, по изубранной сбруе и по платью судя, турки из их турецкой знати. С высоты конских спин поглядели на гяура и его жену, которые что-то едят, должно быть, запрещённую для правоверных пищу. Один, самый молодой и красивый, на тонконогом гнедом жеребце, сквозь зубы протянул короткое словцо и прищёлкнул языком. И женщина, будто ожёгшись, втянула руки в рукава.

Словно бы обнажённые белые руки показывать – это бесстыдство…

Турки проехали. Закончили муж с женой обед, и жена понесла грязные плошки домой. А муж взялся за соху. Пашет и вдруг слышит крик – крик женщины – его жены крик. Поспешил он. Издали увидел гнедного коня под богатым седлом, а чуть подалее – свою жену, придавленную к вспаханной земле, тщетно извивающуюся, кричащую тем глубинным криком, которого никто, кроме мужа, в тот миг, когда перестал он быть женихом, прежде не слыхал.

Тот нож, что легко отхватывал краюху хлеба, вошёл в спину турку. Умер он легко – выкашлянул кровь в лицо женщине, а вместе с кровью из раскрытых губ выскользнула невидимая душа. Конь отпрянул и унёсся. Крестьянин выдернул нож, вытер его о турковы спущенные шаровары и спрятал за пояс. Швырнул тело на спину, подивившись напоследок, прежде чем это лицо скроется под землёй, зачем Бог наделил такой красотой насильника-басурмана. Жена тем временем одёрнула юбки, оттёрла горсткой чернозёма кровь с лица. И вдвоём они скрыли покойника глубоко под пашней.

Шёл мимо прохожий. Увидев, что мужчина с женщиной на земле работают, крикнул им:

– Бог вам в помощь!

– Спасибо на добром слове, – они ответили.

Возвращались потом турки, да ничего уже не нашли.

А поле то засеяли.

А к той поре, когда заколосилась пшеница, стало несомненно, что и турок своё поле успел всё-таки засеять…

Хоть была крестьянка молода, но вот уж несколько лет не случалось ей носить бремя. Поздно спохватилась она, ахнула. И тяжести поднимала, и ноги в кипяток опускала, и к знахарке наведывалась за зельем, от которого сама едва не преставилась, а турчонку ничего не сделалось – крепко держался он за женщину покорённой земли и вышел на свет в положенный срок.

– Получайте парня! – радовалась повитуха. – Как назовёте?

Отец отвернулся. Мать, помедлив, вымолвила искусанными в родах губами:

– Назовём как-нибудь…

В церкви поп окрестил Петром.

Жена оставалась дома, а муж работать пошёл. Возвращается, а ему навстречу сыновья.

– Вы куда собрались? А как там без вас мама с братцем?

– Братец всё плачет, у него, видно, живот болит. А мама сама сказала, чтобы мы шли до вечера погулять.

И умчались на улицу.

Только услышал он охрипшего от плача младенца, только увидал женину рубашку, мокрую от молока над распухшей грудью, сразу догадался. И хотя сам хотел того же, страшно ему стало, чтобы крещёная душа невинная умирала такой мученической смертью.

– Что же ты творишь? Неужели не могла как-нибудь по-иному жизни лишить?

У матери слёзы льются между стиснувшихся век:

– Лиши, если можешь. Он не твой сын – тебе это будет легче.

Подошёл он к зыбке, заглянул в мокрый беззубый требовательный ротик, постоял-постоял и взял турчонка на руки:

– Хватит бушевать, Петру. Поди-ка к маме, мама тебя накормит…

По дороге, старой румынской дороге, в которую глубоко впечатаны пыльные камни, едет старый турок вместе с румынским мальчиком, едет он, направляясь в неприметную деревню, чьё название – Долгая Балка – ведомо разве что ближайшим соседям.

О Аллах! С твоей помощью приводил, бывало, могучий Исмаил-бей к повиновению города и целые страны. Что же ты не помог ему совладать с одним-единственным маленьким мальчиком?

Уж на что Али был своеволен, а у Мирчи характерец удался ещё похлеще. Три дня он ничего не ел, дважды пытался сбежать; с Исмаил-беем то молчал, как рыба, то просился домой. На четвёртое утро Исмаил-бей пришёл к Петру с обдуманным за ночь намерением. Петру спал, но беспокойно: разве во вражеском стане поспишь? И дверь не скрипнула, и главный турок вошёл на цыпочках, чтобы не потревожить, а он уже вскочил, всколокоченный, глаза блестят настороженным блеском.

– Послушай, Петру, что я решил. Не хочешь жить у меня – так уж и быть, ты для меня не пленник. Сегодня же поедешь к родителям. Как, доволен?

Петру боится верить. Робко-робко кивнул.

– Но и я поеду с тобой. В этом ты мне отказать не можешь. Сейчас пойдёшь на конюшню, выберешь себе лошадь.

На конюшне Петру так восхищённо смотрел снизу вверх на лошадей, что у Исмаил-бея сердце растаяло: сам он был великим лошадником.

– Выбирай как следует: в подарок твоему отцу отведём.

– А он не возьмёт, – засомневался Петру.

– А вдруг возьмёт?

– Тогда нужно в зубы заглянуть, – по-хозяйски отозвался мальчик. – И бабки пощупать.

Ни один из гнедых или вороных коней, годных хоть под султанское седло, не тронул сердца ему, хоть и поглядывали на него из-под длинных ресниц заискивающе. А выбрал Петру пригожую и крепкую пегую кобылку, пригодную для крестьянского обзаведения. Исмаил-бей оседлал своего немолодого коня, верного друга, и двинулись в путь.

Промелькнул мимо конского скока ряд худых плетней. Петру дёрнул за поводья. Остановились.

А на дворе – всё по-прежнему, будто и не уезжал Петру. Серые куры разгребают алую вечернюю пыль, собака – домашний ласковый волк – на привязи. Белые, словно древние, но тёплые, с добрыми губами и глазами, вышли из дома мужчина и женщина – посмотреть, какой там гость прискакал.

Вот так, случается, мы возвращаемся в родной дом – под вечер. Всё так, как было, и всё без нас как-то по-закатному спокойно. Дрожит в углу на верёвках накрытая полосатым одеяльцем зыбка, в которой было так уютно и загадочно видеть свои первые сны. Лампада перед потемневшей иконой. Из угла выглядывает сверкающими глазками мышь. И время замедлилось. Неужели всё по-прежнему? И неужели ничто не будет так, как раньше?

Из-за плетня видел Исмаил-бей румына и румынку на дворе. Сперва не заметили Петру; он их окликнул – и что тут началось! Как они кинулись собраться вместе, как обнимались, как родители награждали своё возвращённое чадо вперемежку поцелуями и подзатыльниками, а слегка охладив радость, принялись расспрашивать, а Петру отвечал, – и радость отодвигалась всё дальше и дальше, а Петру и отец с матерью уставились на приближавшегося турка, чьи глаза под чалмой были такими чёрными, что не различить зрачков.

– Мой сын мёртв? – без обиняков спросил турок.

Крестьянин приблизился к нему – без робости или раболепия, но не без опаски, будто к животному, которое может напасть.

– Да, – сказал. И прибавил потише: – В прежние времена за такое полагалось и женщину убивать, но моя жена ни в чём не повинна.

– Человек подвластной нам земли, раб пророка Исы! Я мог бы уничтожить тебя и весь твой род. Но я этого не сделаю. Ни о чём более не спрошу, только отдай мне мальчика. Ведь он тебе чужой.

Петру всё ещё обнимал мать. Так и вцепился, чтобы не отняли.

У крестьянина волосы, как трава, прикрывают плечи, усы, как ручьи, стекают на грудь. Одежда на нём белая, как речной камень.

– Чужой? – задумчиво повторил вслед за турком. – Десятый год его растим – и всё чужой? Откуда ж тогда свои-то возьмутся? Давай-ка спросим у него самого, кого он роднёй признает.

– Ребёнок не может решать, что для него лучше. Я объявлю его своим внуком, сделаю не последим человеком в Блистательной Порте, которая завоюет ещё не одну страну.

– У нас в Долгой Балке мало опыта по военной части… Что мы можем на это сказать? Разве только то, что на завоевателя всегда поднимаются дети завоёванных. Такие вот, как этот.

Присел Исмаил-бей на крыльцо крестьянского дома. Тяжело присел грузный турок, и стало видно, что заносчив он и властен – по привычке, а на самом деле – немолод и утомлён.

– Был и у меня сын. Один сын был. Долгие годы я перебирал жён и наложниц, но ни одна не понесла от меня плода. И вот, когда уже отбросил всякую мечту о потомстве и решил: "Пусть! Не в детях, а в делах моя слава и моё продолжение!" – тогда-то и родился мой Али… И вышло так, что до тех пор я был полчеловеком, что бы ни совершал, каких бы высот государственных ни достиг. Только после того, как появился на свете Али, я и стал целым. Един со своим прошлым и его будущим.

А теперь что же… Года мои подходят, а не на кого мне порадоваться. Некому будет мне и воды на руки полить, когда совсем состарюсь. Петру – единственное, что после меня останется. Если не хочет он жить у меня, придётся мне, видно, бросить службу и насовсем у вас остаться.

Переглянулись муж с женой и не подыскали ответа.

– Прогнать я тебя не могу, – осторожно завёл речь хозяин. – Только, может, сам побрезгуешь нашим домом, так извини, у нас другого нет…

– Не стесню я вас. Что, вон тот сарай у вас пуст?

– Жила там корова, да недавно околела.

– Для новой коровы выстроим новый сарай. А здесь, если починить стену и настелить крышу, можно будет жить.

– Завтра этим займёмся, – подвёл черту отец, – а теперь пора лошадей устроить и поужинать.

– А в какой стороне тут у вас солнце восходит?

– Там же, где у вас. На востоке.

Отыскал восток Исмаил-бей и стал намаз творить. Вся семья в молчании наблюдала.

– Мама, а что это дед делает? – дёрнул мать за рукав Петру.

– Дед своему Аллаху молится, – шепнула она. – Не ходи к нему.

В горнице перекусили с дороги. У хорошей хозяйки всегда готово, с чем гостей принять. Посмотрел мусульманин – нет на этом небогатом столе запрещённой для него еды, и поел вместе со всеми. Только вина он пить не стал, а, как и Петру, отведал привезённых с собою персиков и винограда. А отец с матерью выпили – чтобы привествовать радость и умерить тоску.

Слухи в деревне распространяются быстро. За день – в самый раз. Вишь, у соседей завёлся турок! Да чтоб мне лопнуть – самый настоящий турок! Толстый, что копна! А чалма-то! А ятаган-то! Кто-то посмеивался в кулак, кто-то строил догадки. У соседа-то сыновья в гайдуках. А самого его три деревни – одна родная, две ближние – почитали за человека честного и справедливого, а три деревни – ведь это немало. И вот на тебе, ни с того, ни с сего – богатый турок! То один, то другой из мужиков подкатывался, то попросить топор, то предложить хлеба или лука, то спросить совета… но как издалече ни заводили разговор, так ничего и не выпытали. Вдруг видят – идёт жена соседова. Муж её спрашивает:

– Что там Измаил делает?

– А что! – жена отвечает. – Сарай из-под коровы чинит.

Да-а! Темна, получается, вода во облацех. Никто даже пытаться не стал разгадать такую загадку. Что-то стронулось в мире, если победители побеждённым сараи чинят.

Спозаранку Исмаил-бей, скинув халат и попросив у родителей Мирчи драную рубаху, отстраивал себе жильё. Не составило бы труда ему согнать сюда целую толпу мастеров, чтобы, как джинны в правдивых историях, за считанное время возвели на месте старого сарая с обвалившейся шершавой стеной дворец, какой можно увидеть только в столице. Но сам, не гнушаясь, делает то, что подглядел ещё в отрочестве, когда и не задумывался ни о чинах, ни о славе, ни о несчастье. Женщина занимается своим хозяйством, носится со двора в дом и обратно, ничего не запрещая турку, но не помогая ему даже словом – как будто его и совсем здесь нет.

– Петру! – то и дело звала. – Поди вылей помои! Петру, а куда наш веник подевался?

Петру опять в доме, словно и не пропадал никуда отсюда. И веник – вон он, за дверью, и из забора ни одной жерди без Мирчи не выдернули. Один непорядок – вот этот турок. Месит глину пополам с соломенной сечкой босыми ногами, раня в кровь пухлые жёлтые ступни. Рубаха на нём – отцовская, и пахнет отцом.

И помочь ему стыдно – сам привёл такую беду на их головы, да ещё и помогает! И не помочь горько – останется беспорядок на дворе и в сердце.

Молча пристроился рядом Петру месить глину – ему-то что, у него на подошвах подмётки из собственной кожи. После так же молча подкатывал турку небольшие камни. Ничего в этом нет родственного. Учили же его отец и мать помогать старикам? Учили!

– Позволь воды напиться.

– Пей, что спрашиваешь?

– Я не у себя, а у тебя дома.

– Почаще бы вам, туркам, вспоминать, что вы не у себя дома, – совсем беззлобно сказала женщина. И вынесла полный кувшин:

– Пей на здоровье!

Была суббота, когда султану доложили, что Исмаил-бей, сложивший с себя должность наместника и сразу за тем скрывшийся от всех, обнаружился вовсе не в Турции, а в таком месте, где искать его и не подумали бы…

А в воскресенье у христиан – Божий день. И Петру со родителями собрались в церковь. Больно было Исмаил-бею лишнее и скорое напоминание, что не Аллаху принёс он своё семя. Однако – разве мог он возразить? Но и в христианский храм не пошёл, конечно.

В воскресенье работать не положено. Исмаил-бей, хотя и правоверный, тоже не знает, куда себя девать. А Петру после службы всё так же полон сил, как всякий ребёнок, в чём не сравниться с ним никакому взрослому богатырю, и, кажется, ищет, чего ему ещё натворить, и не убежать ли ему снова в гайдуки.

Да как убежишь? Знают там, наверное, что он – турецкий внук. Как это сталось, до сих пор не ясно. Но есть на дворе этот дед-турок, и никуда его не уберёшь.

– Иди ко мне, – ласково зовёт, – успеешь набегаться. Хочешь, расскажу тебе сказку?

Что-что, а сказки Петру любил, если находился кто-то, имевший досуг их рассказывать. Ну ладно, пусть рассказывает. Издали, так ведь тоже хорошо слышно… Исмаил-бей в своё время наслушался сказок достаточно, чтобы выбрать самую занимательную, и повёл уже он историю о двух братьях, отыскавших волшебный клад, и внук, по сию минуту не признавший себя внуком, внимал своему непризнанному деду с полуоткрытым ртом, заглатывая на лету каждое слово, но тут увидела их мать и громко завопила, а на её крик из дома выскочил отец.

– Да что же делаешь, нехристь! В светлый день уши ребёнка поганишь своей языческой мерзостью!

Исмаил-бей обиделся:

– Может быть, по-вашему это и мерзость, а мы с внуком называем это сказками. Разве у вас не рассказывают сказки детям?

Родители нехотя согласились, что рассказывают, и примостились рядом, бдительно прислушиваясь: не скажет ли лживый турок чего-нибудь противного христианском духу? Но дослушав, признали, что речь в его сказке шла о чудесах, о любви, о смелости – прибавьте сами, если знаете, о чём сказки складываются. Отец в долгу не остался и, чтобы показать, что и румыны кое-что в чудесах смыслят, припомнил кое-что из похождений Фэт-Фрумоса. Дедушка отбился историей Али-Бабы, но подоспела на помощь мать с насмешником Пэкалэ. Баба Докия и пери, змеи и джинны – все у них перемешались и, кажется, не так-то плохо уживались друг с другом, и, бывало, турок, предугадав знакомый конец, завершал румынскую сказку, а румын смеялся, предвкушая ловкий ответ героя арабского повествования.

Не заметили, как в мороке послеполуденного неба обрисовалось приближение конных турецких воинов. Перегнулись они через плетень, бесстрастно посмотрели на весёлого потного старика без чалмы, который держал на коленях мальчишку.

– Ты – Исмаил-бей?

– Да, это я.

Большего им и не требовалось. Одним ударом копья пробили грудь Мирчи, ятаганами распороли живот Исмаил-бею. Другие подняли на копья мужа и жену.

Голову Исмаил-бея отсекли и доставили самому султану. Возле стен султанского дворца торчала она на высоком шесте, а глашатай оповещал, что такая участь ожидает каждого отступника. Потому что если серб, или румын, или болгарин, или грек захочет принять турецкий закон – это благо. Обратному же не быть!

Голова оставалась на шесте, пока не выпала борода, не сморщилась кожа. Тогда голова перестала быть похожа на человеческую голову – а потому её сняли.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)