ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Испытание Лучафэра

Испытание Лучафэра

Говорит Гиперион[1]:

– Ты твердишь мне о своём желании стать человеком, а знаешь ли ты, Лучафэр, что такое человеческая жизнь в её страде с утра до вечера? Ведь ты светишь только ночью, а ночь – прохладное время воров, поэтов и влюблённых, им сладко живётся.

– Ты прав. Я готов завтра же взойти на небо вместе с солнцем, чтобы увидеть, какова человеческая жизнь. Но не надейся, что этим отвратишь меня от моего намерения.

– Посмотрим. Если останешься так же твёрд, сам я вручу тебе существование смертного и попрошу прощения за то, что тебе не верил.

Ранним утром взошли они на небо, незримые для людей. Лучафэр был восхищён: впервые открылись ему необычайные чудеса, которые так привычны обитателям земли, что они даже не считают их чудесами. Свет, который там, в его пространствах, свободно проходил сквозь его крылья скоплением равнодушных частиц, здесь собрался в нечто яркое и тёплое, омывающее этот крохотный мир, который показался ему величественнее всех звёзд и духов, взятых вместе. Внизу люди, видимые отчётливее, чем блохи под микроскопом учёного, открывали глаза, готовили себя к новому дню, – действия крохотные и далёкие, но уверенно-осмысленные. Что наполняет их этим смыслом? Лучафэр мог бы, приняв на время образ человека, так же тереть глаза кулаками, брызгать себе в лицо водой из бочки и поспешно натягивать одежду, – но значения во всём этом было бы не больше, чем в движениях медведя, который смешит толпу на ярмарке, изображая портного или кузнеца.

– При чём же здесь страдания? – спрашивает он отца. – Разве тебе не хочется, хотя бы на миг, – вниз, к ним?

– Погоди, – отвечает Гиперион. – Солнце ещё невысоко.

Солнце повыше – небо пожарче.

Лучафэр видит, как утреннюю радость загоняют вглубь искажённых лиц делающиеся всё более прямыми и жгучими лучи солнца, как морщат и сводят человеческие тела в одушевлённые комья земли непрерывные будничные заботы, за которыми люди не замечают жизни, – той жизни, в которой на рассвете мерещилось нечто удивительное. Есть среди них любимые и любящие, но долго ли они могут наслаждаться любовью? Час-другой за весь день – не более: остальное съедает труд, необходимый для поддержания тел и жилищ. Кто избавлен от него? От царя до батрака – все имеют обязанности, никто не живёт по своей воле. В труде есть радость, но он же и уродует людей, приспосабливая их для себя, пока не вытравит в них и то, что ему не принадлежит, – а после они уже ни на что не пригодны.

Почувствовал Лучафэр, который привык светить по ночам, что земное солнце ощутимо припекает его зеленовато-водную сущность. И всё же не пожаловался отцу, чтобы Гиперион не счёл его ребёнком, а его желание – легкомысленным капризом.

– Ты ничего мне не доказал. Да, я согласен любить Кэтэлину кратко, как краток человеческий век, готов зарабатывать на хлеб ей и себе... Неужели я, сильный, не выдержу?

– Не торопись принимать решение. Ты ещё не дождался полудня.

Солнце вступило в зенит. Тени исчезли, ничто не укроется в тайне. Лучафэр видит кровь, раны, грязь и ярость войны, которую ведут люди, отстаивая свои истины. И все их истины – не что иное, как призраки нелепых заблуждений, они сменяют друг друга, чтобы покориться новым, которые совсем скоро будут также забыты, лишь война остаётся неизменной. Из голодной багровой глотки войны ползут нищета и болезни. Он видит гнойные язвы на бледных руках и ногах, белых червей, которые медленно жиреют и удлиняются, увеличиваясь до размеров корабельного каната...

Несчастные люди! Он станет исцелять вас от недугов и заблуждений, чтобы хоть как-нибудь помочь... Он вас понимает – ему и самому не легче: жар проникает в него насквозь, не щадя и сокровенную сердцевину. Уже нет его влажного мерцания, пленившего царевну, остался еле приметный контур, как у медузы в воде. Стыдно жаловаться... Что же отец ничего не замечает?

Всё замечает Гиперион:

"Мальчик мой бедный, от матери в тебе больше, чем от меня. Так легко прекратить твои мучения – скажи, что передумал, всё рассудив и взвесив, не хочешь воплощаться в человека, и я немедленно уведу тебя подальше, в твою родную ночь."

– Ну, как, ты всё видел?

– Нет, не всё, – отвергает избавление Лучафэр.

Последнее, что перед ним предстоит, – это не страшно... но отвратительно: связь земного мира и жизни с прахом. Смерть – и рождение, едва ли не отвратительней смерти. Полный рот праха всегда набирает земля, чтобы выплюнуть в виде пищи, растительной или насыщенной живым шевелящимся мясом. На этом кладбище все жуют, оплакивая, молясь или хохоча, – жуют себя и других, ради того, чтобы испражниться следующей младенческой жизнью, готовой повторить заново весь дневной круг.

Если бы не было ночи с частицей её задержавшегося чудом милосердия... Ночь – возвратительница истины, утраченной за день.

Но её уже не увидел Лучафэр. Закрыв лицо, от которого остались одни почерневшие очертания, он с последним лучом солнца рухнул в море. Там, в материнских лонных глубинах, он принимал в себя утраченную влагу, необходимую для жизни звезды. Вначале было по-обожжённому больно, но вскоре затем Лучафэр восстановил свой ровный свет,

чтобы снова ему заливать небеса водным сиянием…

1 - здесь Гиперион — имя отца Лучафэра. У Эминеску Гиперион (от. греч. "идущий наверху") — другое имя Лучафэра, отец же безымянен.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)