Лучия Матей и раскрытие прошлого

На целлюлозный комбинат, где работала технологом Лучия Матей, Мирчу не пустили. Пришлось ожидать в проходной, рядом со стеклянным окошечком вахты. Вахтёр – старичок с честным и открытым обветренным лицом, словно из газетной передовицы о преемственности поколений – бдительно уточнил:

- Лучия? А кто она тебе будет-то?

- Подруга матери.

- А-а. Ну, дело молодое. Не хочешь, не говори.

Скроив значительную мину, словно они с Мирчей разделяли пополам какой-то шпионский секрет, вахтёр завёл многословный, с продолжительными отступлениями, рассказ о том, как его принимали в партию в пятьдесят седьмом. Мирча поверхностно прислушивался, разглядывая плакаты по технике безопасности, которыми были оклеены стены проходной. Один призывал не поднимать вес больше 10 кг. Другой – следить за исправностью станка. Третий – не принимать пищу вблизи химикатов. "Жизнь опасна", - таков был их лейтмотив.

"УзнАю ли я эту самую Лучию Матей? Среди студенток она выглядела старше всех – белокурая и голубоглазая, вроде бы должна быть красивой, но - рыхлая, старообразная. Если в семнадцать лет она выглядела на сорок, то как же теперь? На семьдесят?"

В промежутках между плакатами – вероятно, чтобы сгладить нагнетаемую ими тревожность – кто-то наклеил цветные иллюстрации из журналов и самодельные фотографии, пожухлые от клея по краям. Одна из них останавливала взгляд – не то, чтобы профессионализмом, но какое-то выступало из неё настроение, полупраздничное-полугрустное, заставляя повнимательней вглядеться. Первомайская демонстрация – скорее всего, первомайская, несмотря на то, что все на ней довольно тепло одеты, видно, май выдался холодным. Двое дюжих парней несут транспарант, вид в полупрофиль, так что невозможно различить надпись: то ли "Крепи ряды", то ли "Повышай производительность труда". А рядом с парнями девочка в пионерском галстуке поднимает бумажный пион длиной с половину её, и такой восторг излучается маленькой напряжённой фигуркой, что и галстук, и пион кажутся красными, хотя фотография чёрно-белая…

Мирче внятен этот восторг. Он сам когда-то верил, что живёт в лучшей в мире стране.

Самой доброй. Самой справедливой. С самым счастливым детством. С самыми лучшими в мире песнями. "У меня галстук, я пионер", - звенела из динамика песня над ним и его товарищами, выстроенными на линейке перед школой, и красный галстук развевался на ветру, и небо было такое синее, что со всех сторон обнимало, подхватывало, возносило: вот это звенящее сочетание синего неба и красного галстука – это и есть коммунизм! И он уже здесь!

Правда, встречаются отдельные недостатки, что не хватает то одного, то другого в магазинах, что по телевизору всего одна программа и фильмы скучные, про колхоз, и что электричество надо экономить – ну и что? Разве трудно потерпеть во имя великой цели? А то, что мама с Овидиу ругаются из-за испортившегося в отключённом холодильнике супа, заставляло относиться к ним снисходительно, как к непонятливым детям. Разве можно думать о еде, когда на дворе золотой век? Вспомнили бы, как страдают люди в капиталистических странах!

Но при этом идеологически подкованный пионер Кордеску тоннами поглощал романы, где хотя бы краешком затрагивалась тема средневековой истории. В этом смутно чудилось нечто недозволенное или, по крайней мере, не вполне правильное. Восприятие истории, особенно румынской, двоилось. С одной стороны, история была красива, как в сказке, и наполнена тайнами древних бояр и князей, отстаивавших независимость родной земли – как в романе "Замок девушки в белом" из серии о друзьях-чирешарах. С другой стороны, бояр и князей требовалось признавать угнетателями и эксплуататорами, по сравнению с которыми любой конюх или батрак – средоточие доблести, мудрости и всяческих достоинств. Что же касается сказок, среди них попадались не только старинные, вроде "Белого Арапа" Иона Крянгэ, но и современные, вроде сказок Владимира Колина, где положительным героем никак не мог оказаться тот же, к примеру, Белый Арап – потому что он был царский сын:

"Все они были жадны, жестоки, трусливы, скупы, распутны и ленивы. Ну, встречаются, конечно, ленивые, жадные и скупые люди и среди простых людей, но куда им до боярских грехов! Нет от них спасения, и на грехи простых людей они не похожи!"

До поры до времени Мирча переносил эту двойственность, не делая попыток разрешить противостояние в чью-то пользу или найти нечто третье, объединяющее первые два взгляда. Окружающую среду ребёнок всегда принимает непредвзято и естественно, такой, какова она есть. А в Мирчиной окружающей среде находилось место всему! Портретам великих деятелей родной истории – и пионерскому журналу "Отважные". Фехтованию – и шоколадке "РОМ". Трудовой повинности в виде поездок вместе со всем классом на уборку кукурузы – и зловещей рекламе аппарата "Гальванодерм" кооператива "Электрометаллика", который совершал какой-то загадочный процесс над лицами накрытых простынями тёток.

Позже он начал брать в библиотеке серьёзные и, на популярный взгляд, скучные научные работы, которые студенты истфаков читают только под угрозой экзамена – а он впивался в них сильней, чем в развлекательную литературу. Что-то глубоко сидящее в нём, какая-то умственная заноза, которую он нипочём не хотел бы удалить, требовало этой интеллектуальной пищи… Научные работы, да зачастую и романы подбрасывали то и дело вопросы, от которых порой прошибало леденящее понимание: всё совсем не просто! Поиски истины, которые вели средневековые представители религиозных течений и их оппоненты, оказывались странно живыми и близкими – в отличие от схемы производительных сил и производственных отношений. Люди, обязанные вечно блуждать во тьме по причине незнания, что феодализм непременно сменится капитализмом, виделись великими и мудрыми – в отличие от учительницы математики или завхоза Василе (крамольная мысль – с оглядкой – мамы и отчима), таковым знанием вооружённых.

И налетали стаи сомнений.

Предлагаемая со всех сторон картинка мира трещала по всем очевидным швам. Но до поры до времени удавалось её как-то сохранять. Находить компромисс между красным знаменем на первомайской демонстрации и мечом средневекового князя. Сбрасывать ярость, созданную вопросами без ответов, на тренировках по фехтованию – и приходить в лицей, неся в себе пустоту, которую учителя стараются заполнить хламом безжизненных знаний и грузом политических деклараций.

Большинство соотечественников вообще не вдумывалось в эти декларации. Пропускали их мимо ушей – и жили дальше, как живётся, не забивая себе голову лишними вопросами.

А Мирча любил каверзные вопросы! Это было хорошо для научной работы. Но плохо для жизни.

Как он поступил в университет, сам не знает. Наверное, благодаря этой самой любви к каверзным вопросам. Плюс благодаря пятёрочному аттестату и спортивным успехам. В остальном, он совершенно не вписывался в стандарты правильного молодого человека коммунистического общества. Стригся не коротко. Слушал "металл". Одевался… ну, примерно так же, как сейчас, так что особенно расписывать нечего. Вступительные экзамены, однако, сдал на высшие баллы. И всё-таки с удивлением нашёл себя в списке поступивших…

Параллельно течению воспоминаний труженики и труженицы производства целлюлозы начинали покидать родной завод. Выходили пожилые женщины с завитыми осветлёнными волосами, заранее приготовив целлофановые пакеты для бытовых покупок. Выходили компаниями мужчины, ведя степенные разговоры, которые оживятся в пивной. Выходили молодые одиночки, в глазах которых поблёскивал неизбежный оптимизм.

- А вот и она!

Мирча, успевший увлечься мысленным описанием и классификацией действительности, вздрогнул. Она? Где?!

- Лучия, тебя! – не унимался партийный старичок. – Молодой, холостой, привлекательный!

Тут полагалось вздрогнуть во второй раз: женщина, которую призыв вахтёра заставил обернуться, на фотографию не походила! Это бы ещё полбеды – люди с возрастом меняются. Но в том-то и фокус, что Лучия изменилась – в сторону молодости! Прежними остались – конечно, не считая фамилии – разве что светлые глаза и овал лица. Волосы, перекрашенные из неопределённо-блондинистого в медно-рыжий цвет, придавали её облику нечто гладкое, элегантное и завершённое. Фигура, так туго обтянутая молодёжным джинсовым костюмом, словно то и другое только сейчас куплено в магазине "Shop" – образец стройности. С уверенностью красивой и очень опытной женщины Лучия Матей шагнула к нему.

- Вы ко мне? По какому вопросу?

Начальница. Хоть и небольшая, но начальница. Иначе откуда это официальное "по какому вопросу"?

- Здравствуйте, госпожа Матей. Меня зовут Мирча Кордеску. Вы были знакомы с моей матерью, Маргаритой Кордеску.

Что он такого сказал? Лучия Матей отступила на шаг – словно бы даже отшатнулась. Улыбка слиняла с подчёркнутых янтарной помадой губ. Глаза пристально сощурились, и лишь теперь стало заметно, сколько вокруг них морщинок.

- Да, да. Конечно. Пойдёмте.

Вильнув тугим джинсовым бедром – должно быть, по привычке, потому что выражение лица никак не предполагало женского кокетства – Лучия направилась к выходу. Мирча не оставалось ничего иного, как последовать за ней.

Выйдя за пределы проходной, они свернули на какую-то боковую, не замеченную ранее улочку – очень узкую, зажатую между забором целлюлозного комбината с одной стороны и глухими стенами каких-то сараев с другой. Разминуться здесь двоим было бы невозможно. Лучия шла впереди, всё так же повиливая бёдрами. Болталась у неё на плече красная кожаная сумка. В пыльной траве звенели цикады – настырно, как телефон в пустой комнате, где никто не снимет трубку.

Мирча смахнул паутинку, откуда-то слетевшую к нему на бровь. Лучия всё ускоряла и ускоряла шаг, и в конце концов стало казаться, что она пытается убежать от него. Но как раз в тот момент, когда показалось, она застыла на месте и обернулась к нему. Глаза её сузились, морщились страдальчески, словно их запорошило пылью.

- Что вам нужно?

- Госпожа Матей, моя мать, Маргарита Кордеску, с вами училась в техникуме.

- Это я слышала. И что?

- Просила передать вам привет.

- Неправда! Марга мне приветов слать не стала бы. Всегда гордячка была. Отвечайте: что вам по-настоящему нужно? А то я закричу!

Закричит? А смысл – кричать на этой захолустной улочке, которую полноценной-то улицей не назовёшь? Кто услышит? И почему? Почему упоминание его матери провоцирует на крик?

"Это не мать… Наверняка причина в отце. Это с ним было страшно оказаться вдвоём на пустынной улице. Это его можно было подозревать во всех коварных замыслах…"

- Хорошо. По-настоящему так по-настоящему. Госпожа Матей, я ищу своего отца.

Она снова обратилась к нему джинсовой спиной. Снова заспешила вдоль по улице, прикрытой тенью сараев.

- Вы с ней учились, госпожа Матей! Неужели не видели: кто за ней ухаживал? С кем её видели вместе? С кем из техникума она хотя бы дружила?

Мирча легко догнал Лучию Матей. И снова она обернулась – резким, постаревшим лицом. Стало видно, что эти глаза моргают не от пыли. Они удерживают слёзы.

- Не похож! – припечатала она, резко взмахнув огненно полыхнувшей на солнце сумкой.

- Я? На кого?

- На Виктора… Его звали Виктор Петрика. Учился в параллельной группе. Ты бы знал, какой он чудесный парень был! Такой остроумный, такой весельчак! Руки у него были умелые, всё что угодно мог из дерева вырезать! За такого любая девушка рада была бы выйти. Стала бы прекрасной женой, родила бы детей… А он вечно бегал за Маргой! Она в библиотеку – он в библиотеку. Она на репетицию хора – он на репетицию хора. Она на дополнительные занятия – он на дополнительные занятия. Хотя уж ему-то это, казалось бы, совсем не нужно…

Забор резко оборвался, открыв слева выход на шумную магистраль – в какой-то не замеченный ранее отдел окраинного бытия. Ровный зелёный островок травы, окружённый со всех сторон проезжей частью. Какая-то белая стела с памятной табличкой торчала из него. На горизонте возносился голубовато-фиолетовый, с полыхающими закатом окнами, недостижимый рай новостроек.

Совсем рядом с забором возле киоска с газетами желтела табличка автобусной остановки. Туда заторопилась Лучия, эмансипированно размахивая сумкой. Мирча перестал для неё существовать.

- Постойте! А Виктор Петрика? Что с ним стало дальше? Где он теперь? Вы случайно не…

- В Васлуе. Переехал. – Добравшись до газетного киоска и столба с табличкой, Лучия, по счастью, остановилась – видно, ждала автобуса. – После того, как его уволили с комбината.

- За что?

- Напился!

Причина была явно неблагородная. Однако в голосе Лучии Матей прозвучала нотка гордости. Словно бы просто напиться – это дело заурядное, это каждому дано, а вот умение напиться так, чтобы уволили с комбината, служило подтверждением высоких достоинств Виктора Петрики.

"Ну вот и объяснение! Мама боялась, что от пьющего мужчины может родиться больной ребёнок, и поделилась своими страхами с подругой. И ничего не рассказывала мне об отце, потому что не хотела, чтобы он на меня дурно повлиял. Всё логично!"

- Госпожа Матей, простите ещё раз! Может, вы знаете его адрес?

- Ах, адрес?! – Резкое движение огненной сумки. Ожидавшие на остановке автобуса посмотрели на Лучию и Мирчу с интересом – в предчувствии семейной сцены. – Марга всю жизнь сломала двум… то есть человеку, а теперь от меня адрес требует? Очень мило, нечего сказать!

- При чём тут Марга? – Мирчу начинало уже злить это выяснение отношений с прошлым, через которое его упорно не хотели видеть, слышать и замечать. – Это я! Я хочу увидеться со своим отцом!

Лучия полезла в сумку. Достала белый кружевной платочек, от которого повеяло тусклыми духами, промокнула глаза. Убрав платочек, достала пудреницу. Уничтожила следы прошлого, раздражения и слёз. Устремила взгляд вдаль, в сторону новостроек, откуда уже выруливал синий автобус с жёлтой полосой на боку. Сказала сухо:

- Записывайте или запоминайте. Васлуй, улица Героев-Авиаторов, дом десять.

Автобус причалил к остановке и распахнул двери. Словно спасаясь – от Мирчи? от прошлого? – Лучия запрыгнула на подножку и ввинтилась в пышущее раздражением часа пик железное нутро.

- Марга тут не при чём! – крикнул Мирча ей вслед. – Спасибо!

Она посмотрела на него своими невыплаканными слезами сквозь окошко, испещрённое пыльными полосами давнего засохшего дождя. Автобус с жёлтой полосой на боку совершил разворот вокруг зелёного острова с белой стелой и унёсся в сторону новостроек.