ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
На чужбине

На чужбине

В предвечерии государя разбудила тревожная бесприютность, сгущавшаяся во сне. А тотчас следом – деликатный стук в дверь, обозначавший прибытие почты: портье отлично изучил его привычки и пожелания. Накинув поверх ничуть не помявшегося костюма с галстуком халат и слегка растрепав волосы (не годится показывать, что спишь среди дня мёртвым сном), он выглянул в коридор. На коврике перед дверью обнаружилась почта: газета "Скынтейя", "Сайентифик Америкен" и специальный журнал, посвящённый открытиям в области биохимии. Прихватив всё это добро, он снова закрыл дверь. Разложил корреспонденцию на столе. И застыл, припоминая недавнее впечатление. Оно было не совсем приятным, однако он привык со вниманием относиться к своим снам. Они случались так редко...

Обычно если что-то снится, то из той поры, когда был жив. Седая от росы травы под ранним солнцем, запах конского пота от кожаной сбруи, дуновение белого покрывала на голове женщины – словно сны вознамерились служить ниточкой в его родной мир, который до сих пор, единственный, казался настоящим, более настоящим, чем обступающее со всех сторон наваждение. Но сегодня – от такого шевельнёшься и в мёртвом сне! – явилась ни с того, ни с сего просторная, как площадь, крыша. А над ней – звезды. Как тогда. В точности как тогда, больше двадцати лет назад…

Годовщину своего прибытия из-за железного занавеса он – именно что – отмечал на крыше десятиэтажного дома, опираясь на ограждение. Живой бы замёрз, но ему металл ограждения не казался холодным: отсутствовала разница температур. Трепал волосы пронзительный ветер. Под ногами белели оставленные кем-то окурки. Пахло табаком и звёздами.

В том, чтобы присутствовать на этой крыше, если разобраться, не было такой уж суровой необходимости. Эмигрировав из Румынии, он имел право выбрать другую страну. Отбыл бы, например, к надёжному верному Арману, который подыскал бы своему государю работу и постарался бы создать ему пристойное положение среди живых, как он это сделал для всех своих подданных в провинции Франция. Но государь был горд. Он ещё не оправился от унижения, с которым его вышвырнули из родной страны, где он оказался – да, это так! – побеждён. И главы провинций отлично это понимали, пусть даже держали своё мнение при себе. Могли возникнуть сомнения в силе того, кто до сих пор твёрдой рукой правил империей не-мёртвых. Поэтому обращаться за помощью не хотелось. Он должен был доказать, что не в какой-то там утерявшей политическое значение Франции, а в Америке – самом сложном и развитом участке этого изменившегося, опасного, зловещего мира – он способен самостоятельно добиться всего, чего пожелает. И что у него всё отлично! По-другому и быть не могло!

Накануне этого вечера на крыше его уволили с работы. С пятой. С предыдущей – инструктор в плавательном бассейне – пришлось уйти, потому что надоело бегать от медосмотров. С этой – повар в ресторане турецкой кухни – из-за того, что владелец ресторана обожал устраивать корпоративные вечеринки с обязательным потреблением фирменных блюд.

А у него – другая еда.

Его другая еда проживала здесь, в этом доме, на шестом этаже. От укусов в шею она ахала, запрокидывала голову и вытягивалась в струнку. Он отсасывал чудесное вещество малыми порциями и тщательно зализывал ранки своей целительной слюной, опасаясь обзавестись навязчивой подругой в этом мире, где не хватало места даже ему одному. А она просила встреч всё чаще и чаще.

Кроме того, она любила менять обличье, надевать парики. Недоставало ей скромности, которая всегда так привлекательна в женщинах. Но что взять с общества, которое развратилось настолько, что не запрещает к обнажению самую стыдную и влекущую часть женского тела – шею?

Сегодня вечером его еда открыла дверь в подобии розовых перьев на голове. Не говоря ни слова, повернулась и прошла в гостиную, куда он проследовал за ней. На красноте покрывавшего пол ковра отчётливо чернел блестящий целлофановый мешок. Повернувшись наконец к нему, она улыбнулась ртом, накрашенным такой же тёмной и блестящей помадой.

- Раду, - он ни за что не назвался бы нерумынским именем, но открывать ей настоящее всё же не хотел, - я подумала, что мы могли бы разнообразить наши отношения…

Жестом Санта-Клауса она вручила ему мешок. Он заглянул. Наугад вытащил оттуда один предмет, потом второй… За стеной бурчал тиви-сет. Пространство вокруг заполнилось звоном в ушах и отвращением.

- Ненастоящее! – сказал он, швырнув ей под ноги мешок с глухо брякнувшим инструментарием. – Пластмассовые наручники! Резиновые плети! В глубине души ты понимаешь, что заслуживаешь не этих игрушек, а настоящего наказания, но готова удовлетвориться подделкой. Чего и ждать от женщины, которая смотрит кино вместо того, чтобы жить?

Она в раздражении сдёрнула парик. Её собственные пегие волосы торчали в разные стороны и отражали её настроение гораздо лучше.

- Не тебе говорить о кино! Слабак, которому стало плохо на фильме ужасов…

- Да! Потому что фильмы ужасов – это плохо! Искусственные клыки, краска вместо крови… У режиссёров фильмов ужасов – краска вместо крови! И у зрителей – тоже!

- Да? Может, та кровь, что ты у меня высосал – тоже синтетическая?

- Похоже. Меня от тебя тошнит.

- А меня от тебя! Кем ты себя вообразил? Тоже мне, супергерой! Подделка под вампира!

Надо было показать ей, что он-то – истинный! Но при мысли, что если он откроет ей своё настоящее имя (к несчастью, слишком известное) и продемонстрирует кое-какие доказательства, она завизжит не от ужаса, а от восторга – он почувствовал, что не сможет даже прокусить кожу.

И он ушёл. Просто ушёл. Зная, что снова – не придёт.

Кажется, вслед прозвучало, среди прочего, слово "импотент". Он не стал прислушиваться.

Имитация! Повсюду – одна имитация! Этот мир называет себя свободным, а люди здесь скованы по рукам и ногам. Всё, что вызывает настоящий страх, или любовь, или ненависть, для них запретно. Потому что эти чувства побуждают к действию. А действовать здесь по-настоящему никому не позволено. Даже тем, которые управляют государствами. Неудивительно, что поступки людей с настоящей кровью в жилах, людей, которые по-настоящему верили, ненавидели и любили, здесь вызывают неодобрение. Таких выставляют отрицательным примером. Их имена служат ругательствами. Их выставляют в дурацком виде в не менее дурацких фильмах, и любой местный житель, поедая поп-корн, может посмеяться над героем…

Кто же, спрашивается, после этого импотент?

Это слово он пережёвывал, опираясь на железную оградку крыши. Порывался вернуться. Сдерживал себя. Неподалёку расположилась шумная группа негритянских подростков: поглядывали на него со стороны, но не подходили. Очевидно, он не интересовал их даже с точки зрения грабежа: немолодой белый мужчина в куртке из секонд-хэнда.

В его времена так смотрели бы в Валахии на турка или цыгана. Эти подростки – на своём месте. Он – нет.

Да велика ли честь быть здесь на месте? Стоит ли усилий? Допустим, он переделает себя под их стандарты. Станет удобен, безопасен и мил. Вырвет клыки. Вытравит из себя всё, что не вписывается в эту страну и общество, чтобы не раниться каждый день о местные рамки. Жить станет легче. Но – в чём тогда смысл сохранять эту жизнь после смерти?

Он задрал голову, и лицо обдало чистотой небесного простора. Ночное небо – то единственное, что хоть немного приближает к родной Валахии. Он перелез через ограждение. Штанина зацепилась – дёрнул её. Сзади приближались взволнованные и предупреждающие крики. Вспомнил христианских девственниц, которые кончали самоубийством, чтобы не достаться римской солдатне – и за то их причислили к лику святых. И шагнул вперёд.

По ушам и глазам ударил ветер. По пути он успел подумать, что не поздно ещё воспарить и полететь. Но не стал. В эти секунды он чувствовал себя, как никогда, человеком. И, как никогда, эмигрантом.

Потом отлёживался на асфальте, собирая сознание после краткого обморока. Кололо в голове и в животе. В руках и ногах точно черви ползали. Больно врезались в подбородок осколки нижней челюсти и бутылки, которую он разбил своим падением. Шевельнуться пока не получалось. Со стороны подъезда раздался топот. Та самая подростковая компания! Он поскорей закрыл глаза, молясь, чтобы они вытащили у него бумажник и убрались своей дорогой.

На беду, ему попались сверхъестественно законопослушные подростки-негры. Они сразу окружили его, но не трогали. Один куда-то убежал, и вскоре завыла, приближаясь, полицейская машина.

- Этот парень спрыгнул с крыши! – захлёбываясь, перебивали друг друга молодые голоса. – Мы его видели: долго стоял, вниз смотрел. Видно, собирался с духом. А потом – бэмс!

Тёплые, почти горячие пальцы полицейского просунулись между его шеей и воротником куртки. Пульса не нащупали, разумеется. И теперь – уже не плети с наручниками, а он сам – оказался в чёрном похрустывающем целлофановом мешке.

В мешке оказалось тесно, но в общем сносно. Полицейские, для которых труп был повседневным атрибутом деятельности, не слишком-то церемонились в высказываниях над его бездыхан… то есть бездвижным… а впрочем, и бездыханным тоже, телом.

- Эти грёбаные психи как сговорились, - неторопливо тянул один, - кончать с собой в моё дежурство. В прошлый раз был тот, с передозняком. В позапрошлый – девка-хиппушка порезала вены. Сегодня вот счастье привалило этого мудака с асфальта отскребать… Если уж ему стукнула в задницу идея покончить со своей грёбаной жизнью, почему было не сделать это каким-нибудь чистым способом?

- Да это же был эмигрант! – перебил его другой, с грубым итальянским акцентом. – У меня на эту шваль глаз намётанный: сто против одного, что эмигрант. Те, которые ничего не добились у себя на родине, тащатся к нам, будто им тут светят поля Эльдорадо. Свернул бы шею у себя за железным занавесом! Нам бы работы меньше!

- И патологоанатому тоже…

От слова "патологоанатом" он чуть не подскочил в своём мешке. Он-то утешался надеждой, что его везут в часовню или на кладбище… И напрочь забыл о здешнем нечестивом обычае резать мёртвые тела!

Надо выбираться. Срочно отсюда выбираться!

Но – как? Сколько их – двое? Он бы справился, если бы не машина. Пока он будет утихомиривать полицейских, она потеряет управление и врежется в столб или куда-нибудь ещё. Только автокатастрофы ему ещё и не хватало на сегодня – после того, что он уже пережил! Нет, нельзя. Лежать смирно. Лежать и ждать. А то опять какая-нибудь нелепость получится.

Он больше не прислушивался к болтовне полицейских. Воображение отчаянно рисовало ножи и ножницы. А ведь перед тем, как кромсать, покойников ещё и раздевают! А документы у него при себе, в кармане брюк. Нельзя допустить, чтобы отобрали документы! Куда без них потом? Чиновники ему страшней, чем патологоанатомы.

Одна надежда – что мертвецов здесь охраняют не так тщательно, как в Дунайских княжествах в разгар эпидемии…

Он выжидал. Он старался не шевелиться, даже ощущая, что его И дождался, когда его положили на что-то утешительно твёрдое, а голоса замерли, отсечённые хлопнувшей дверью. Не осталось ни одного звука, кроме звона капающей в металлическую раковину воды. Лишь тогда он взрезал ногтем указательного пальца мешок и соскочил с мраморного стола. Ноги отозвались остаточным стоном не до конца сросшихся мышц. Комната ударила по глазам белизной кафеля и ослепительными окошечками крупной, круглой, нависающей над столом лампы. На стене краснела картинка с человеческим телом в разрезе, от которой он вздрогнул – раньше такие употребляли только чёрные маги! В раковине поблёскивали сталью орудия богопротивного ремесла. О, как ужасны стали живые! Его называли неслыханным извергом, но ему и в голову не пришло бы надругаться над мертвецом. А тут это проделывают обыкновенные, считающиеся добропорядочными, люди, по приказу государства!

Стараясь не приглядываться к острому, длиной в полруки, ножу и ещё одному орудию, похожему на смесь лопатки с маленькими вилами, он умылся, вызвав в раковине кровавый водоворот. И двинулся к двери, в которую как раз входила маленькая худенькая женщина с короткой стрижкой. В синем халате и с зелёной маской, сдвинутой на подбородок. Он вежливо посторонился, пропуская её. Её глаза расширились и блеснули неожиданной синевой, когда она перевела взгляд с его лица – на обрывки чёрного мешка под столом. Но было поздно. Прижав её к стене под богопротивной таблицей, он приник к худой твёрдой шее и сделал несколько продолжительных глотков. Слишком мало, чтобы лишить жизни – но достаточно, чтобы у женщины подкосились ноги и оросил кожу холодный пот. Тогда он выпустил её, и она сползла по стене, кропя красными каплями белизну. Довольно! Потеря крови способствует потере памяти. Придя в сознание, она не вспомнит, что произошло в этой комнате. Но даже если вспомнит, это покажется ей столь невероятным, что она не решится признаться в этом даже себе.

- Спасибо, красавица, - поклонился он и, скользнув за дверь, заспешил прочь по зелёному коридору, не обращая внимания на людей, которые при его появлении шарахались налево и направо. Да-а, видно, секонд-хэндовской куртке пришёл конец… А там что? Штатив с подвешенным на нём мешочком крови, из которого выходит прозрачная трубка. Скрутившее желудок чувство голода подсказало, что он не восстановил ещё всю кровь, которую потерял.

Час назад он не отказался бы опорожнить этот мешочек. Но сейчас что-то изменилось. Прыжок с десятого этажа восстановил в нём что-то утраченное. Если не убился оземь – значит, приготовлено и для него впереди что-то благое!

Не стоит портить вкус вещества, что дарует жизнь, целлофановым привкусом. Будет ещё еда повкусней!

И она – была…

Смешно сейчас вспоминать смятение того первого года скитания по заграницам. Смешно и жаль чего-то… Да, ведь и впрямь жаль – той предельности переживаний, которая угасла впоследствии, когда жизнь вошла в обычную колею. Тогда он по-всячески испытывал этот новый мир, как ребёнок, который в процессе исследования сплошной окружающей новизны способен и порезаться, и сунуть палец в огонь. Было больно, порой хотелось заплакать, но горе и радость были беспредельными. Острыми. Позволяющими чувствовать жизнь на вкус. Потому что вкус крови – не единственный вкус жизни.

Сейчас-то, разумеется, всё попривыклось, пообтёрлось… Волновать стало иное. Вот уже пять лет он работает в лаборатории, где в свободное время изучает функции собственной крови. Нелегко было осваивать новую профессию в его-то годы, но дело того стоило. Это важно для всех не-мёртвых! Удалось уже восстановить дневное зрение, чтобы ходить без тёмных очков. На очереди – задача, как сделать так, чтобы не причиняло вреда серебро…

Будет что обсудить на Великом Совете.

Великий Совет – сбор всех правителей провинций империи – созывается раз в десять лет. Этот срок приближается. И радостно от того, что древние провинции не утеряны, а новые присоединяются. И грустно от того, что никогда ещё народ не-мёртвых не был так разобщён. И что некоторые правители не смогут явиться пред его очи.

Не приедет Эржебет, королева Венгрии – милая Эржика, любимая всеми своими подданными за то, что сумела для них наладить сносную жизнь в жёстком социалистическом государстве. В бытность свою валашским государем он ни за что не поверил бы, что женщина может быть достойной правительницей; история о гетской царице Томирис, победившей Ксеркса, представлялась древними затхлыми вымыслами. Но теперь, с накоплением опыта, он готов признать, что у сторонников женской эмансипации есть свой здравый смысл. Случалось же ему при жизни назначать на государственные должности людей незнатных, зато отличившихся деловыми качествами – почему не применять то же самое в отношении женщин? С руководством небольшими территориальными образованиями они иногда справляются лучше мужчин, поскольку осмотрительнее и внимательнее к мелочам… Единственное, в чём можно упрекнуть Эржику – чудные пристрастия в обращении с живыми: пьёт не из сонной, а из подколенной жилы, причём всегда – раздевшись сама донага. Ну, тут уж ничего не поделаешь: у каждого свои слабости.

Не выберется из Чехословацкой Социалистической Республики король Иржи, при мысли о котором каждый раз посещает государя некое смущение. В отличие от всех остальных не-мёртвых, правитель провинции Богемия порождён не им. Выходец из ремесленного сословия, ещё в молодом возрасте прославившийся на всю Прагу врач, Иржик со всей страстью предавался алхимии в XVIII веке, когда над этой наукой уже смеялись. Невзирая на высмеивания, он не оставлял своих штудий – и преуспел в них настолько, что путём последовательных алхимических манипуляций приобрёл бессмертие… Правда, не такое, какого хотел – не окончательное, без границ и условий, без нужды в пище, а как у всех не-мёртвых. Первые пятьдесят лет пробавлялся скудной едой, которую добывал у своих пациентов путём кровопускания, а когда эта процедура вышла из моды, загрустил. На своё счастье, в это время он встретил кое-кого из новообразованной провинции Франция. И присоединился к империи.

Присоединиться-то присоединился, да только… Не верит он в великий удел не-мёртвых, в их божественное предназначение. Истый чех! Считает, что никакого божественного предназначения нет и не бывает: всё диктуется материальными законами. Если бы на такие слова осмелился не то, что правитель провинции, а простой подданный, у которого не в меру развязался язык после употребления какого-нибудь пьянчужки – получил бы по заслугам! Отчасти и за то, что чех: недолюбливает государь этот народ, с тех пор, как чешские вояки его арестовали, препровождая к королю Матьяшу… Однако Иржик – иное дело! Полезен. С его-то многолетним опытом лечения живых и не-мёртвых… Хотя король Богемии сейчас и работает на киностудии "Баррандов" историком-консультантом по всем бытовым подробностям, медицину не бросил. Когда-нибудь – когда в Прагу можно будет добраться без лишних политических препон – они встретятся с глазу на глаз и побеседуют об алхимии, о биохимии и многих других вещах, в которых он поднаторел… А пока он, прочитав, переправит Иржику "Сайентифик Америкен". Пусть читает на здоровье. У него, должно быть, и этого нет.

У Оскара – германского кайзера – тоже положение не из лучших. На протяжении двадцатого века он уже третий правитель провинции – эк Германию-то потрепало! Сколько не-мёртвых там пало меньше чем за сто лет… Часть подданных Оскара – за берлинской стеной. Осторожнее бы там, осторожнее… Ну, об этом Оскару напоминать не надо. Судьбы предшественников всегда у него перед глазами, стоит лишь зажмуриться.

Но даже это не сравнить с тем, как туго приходится болгарскому царю Цветану. И он, и его подданные, которые мало чего от него ждут, скрываются на деревенских кладбищах. О выезде за границу не может быть и речи. Из Румынии государь мог бы помочь. Но Румыния для него… пока что потеряна…Румыния…

Во вчерашней "Скынтейе" – тишь да гладь. Сообщают о внедрении в народный обиход новых, социалистических обрядов взамен старых. Так, наблюдается массовый отказ от крещения детей. Более стойко держатся погребальные обряды, но и здесь намечается сдвиг за счёт распространения гражданских похорон. Событие, заслуживающее передовицы, – однодневный (чтобы, значит, не ночевать!) визит товарища Чаушеску на Буковину, где Товарищ был с энтузиазмом приветствован трудящимися области и направил их по новому, светлому пути, по которому трудолюбие и отвага народа превзошли бы своими свершениями славу героических предков, с мечом в руках защищавших свободу и независимость Родины...

Хлопнутая об стол газета разлетается в клочья!

Николае, Николае! Ты, должно быть, думаешь, что Дракула тут в изгнании призывает громы и молнии на твою голову? Ошибаешься, по себе судишь. Наоборот, Дракула желает долгих лет жизни - и тебе, и всей твоей ублюдочной семье. Пусть здоровье твоё будет несокрушимым. Пусть в преклонных годах сохранишь ты отменную память и здравый рассудок. И пусть в ясном уме и телесном здоровье доживёшь ты до того дня или ночи, когда мы с тобой встретимся! Чтобы в состоянии был ты перенести всё, что тебе уготовал истинный властелин...

Ну, хватит! Злость хороша, когда есть на что применить её. Неудовлетворённая - она душит. С этой частью мира – не совладать. Пока не совладать. Значит, надо принять сторону другой. Той самой, которая за все годы приспособления и подлаживания не стала своей для него. Хрен редьки не слаще! У каждой части мира… как это они зовут, у каждого лагеря?.. своя гордыня. Жалкая, немощная, глуповатая – какова всегда гордыня живых. В одном лагере кичатся тем, что они самые прогрессивные, в другом – что у них самый высокий уровень потребления. При этом и те, и другие честят друг друга последними словами, и те, и другие видят друг в друге воплощение зла… И те, и другие утверждают, что только у них – свобода. Как будто те, кто забыл, что такое порядок, имеют право говорить о свободе!

Ну да ладно. Час пока не пробил. Темнота не падает вдруг, она копится постепенно, но в конце концов неизбежно разверзнется пропасть, и люди поймут, что Бог и история – это не воскресное времяпрепровождение, что не всякую чуму излечивают антибиотики и что предания о вампирах были правдивы.

Но чтобы это произошло, надо продумать стратегию. И дать, наконец, достойного правителя провинции Новый Свет: случайно занесённые туда ростки империи не-мёртвых пока слишком анархичны.

Правителя… или правительницу?

Почему бы и нет. Англосаксонские женщины решительны, временами коварны. В последние пятьдесят лет – ещё и образованны. Так за чем же дело стало?

Он сделал глубокий вдох – грудью, отвыкшей от применения лёгких. Собрал корреспонденцию в стопку и сложил на угол стола.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)