ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
На горах замок

На горах замок

На горах замок. В замке башня. Отворено покосившееся, с выпавшими кусочками свинца, окно. За окном – летний день клонится к вечеру. Такой ясный, терпкий и душистый, что горло стискивается от печали этой красоты. Словно рядом сокровище, которое хочешь взять – а не получается. Словно голодный изнывает рядом с хлебом, а взять не смеет.

Совсем недавно боярину Ипате и в голову не пришло бы торчать вот тут у окна, когда день на дворе. С чего бы это ему глазеть в окна? По какой надобности? Узнать, не пора ли выходить на ночной промысел? Да любой не-мёртвый, хоть бы и новичок из новичков, и так почует, когда свет солнца сменяется тьмой. Даже если бессонница одолеет – чего ради в окно таращиться? Других, что ли, дел не найдётся? Вот глупость!

В этой башенной комнате, как и не в одной другой, скапливается много лет всеразличная рухлядь. Витой стул на подкосившихся ножках, надколотый глиняный кувшин, ржавый револьвер, обрывок кружева, клок холстины, – предметы, нужные живым, а для тех, которые не живы и не умерли, – так, предмет обстановки, вроде картины или вазы. Среди хлама столетий боярину всегда легчает

Только не сегодня.

Что же это, скажите, с Ипате произошло? Какая завелась в нём тоска, что подтаскивает его среди дня к окнам и велит желать несбыточного? То ли света, то ли счастья, то ли жизни… С тех пор, как привёл государь в замок эту новую свою невесту, беляночку, что-то стронулось с места. И не по себе от этого, и не поймёшь: то ли худо от этого, то ли добро?

- Ипате!

- А?!

Вот напугала! Подошла неслышно, прикоснулась к плечу… Глядь, а это – всего-навсего Изабелла! Ишь во что нарядилась: в парадное платье нашего старого доброго шеститысячного года от сотворения мира. Носила его, быть может, княгиня, а быть может, боярыня. Только та была повыше и телом покрупнее. На Изабелле всё висит. Драгоценный рисунок, вышитый бисером, напрочь перекосился.

- Изабелла! А я тут, видишь, воздухом дышу…

Вот напасть! Поскорее закрыть окошко… Вроде бы ничего особенного не сделал, а кажется, будто его захватили на чём-то недозволенном. Не преступном, но – стыдном.

Изабелла щурит чёрные глаза.

- Что это, Ипате, для тебя в замке воздуха мало? Или прошлой ночью не нагулялся? Вместе с новенькой, а?

Боярин не отвечает. Но Изабелла не отстаёт:

– Всё её по горам сопровождаешь?

– Как государь приказал.

– Ну и как она?

– Как и раньше, каждую травку жалеет.

– Ты ей что, одну траву показываешь? А живых вы разве не встречали?

– Бывало.

– И что?

– Ты о чём, Изабелла? Живой увидит, вскрикнет и к ней, а она скорей исчезнет, чтобы красотой его не смутить. Два раза было, пришлось нам на дорогу выводить заблудившихся...

– Молодцы. Прямо не упыри, а сущие ангелы… Но я ведь о другом. Боярин, это правда?

– Что?

– Как будто сам не знаешь!

– Не знаю, скажи.

– Что она не ест так, как мы?

- Правда.

- И ту пищу, что живые едят, тоже не ест?

– Ничего не ест. И с каждым днём только краше. Сие есть чудо, моими устами неизъяснимое.

– Но ведь клыки-то у неё есть? А может, она тебя стесняется! А может, ещё не проголодалась!

- С прошлого года – и не проголодалась?

- Да она и живых-то по-настоящему не видела! Подобрал бы ты ей подходящего живого, хорошего и нежного, да хоть раз оставил бы их наедине – она бы показала, кто она есть. Такая же, как мы все. Не-мёртвая. Упыриха!

– Изабелла! Да за что ты её невзлюбила?

Изабелла подбоченилась.

– Как за что? За то, что белёсая, как молоко разведённое. За то, что собственной волей Дракуле далась!

- Государю, - сурово поправляет боярин.

- Ну, государю, какая разница! Отвечай, боярин: променял бы ясный день на наше волчье солнышко? Ага, молчишь! А вот она так сделала: хуже самоубийства! Тьфу ты! Да я её боюсь! Она будто не из нас, а настоящая покойница!

Этого боярин не стерпел – попытался залепить Изабелле пощёчину. Но та, ловкая и быстрая, увернулась, подпрыгнула и повисла, как муха, под самым потолком.

- А хуже всего, - изрекла оттуда, собирая на богатое платье пыль и паутину, - то, что она делает с Дракулой.

- С государем!

- Да ладно, ладно, с государем! Ох, и надоел же твой монархизм…

- Ничего она с ним не делает! Любит он её!

- Что-что? Любит? Да он от неё уже на стенку лезет! И сам этого пока не замечает. Наверно, слишком долго её добивался. Гордость не позволяет сознаться, что получил не то, чего хотел… Но мы-то, боярин, не первые сто лет его знаем, правда?

Боярин только рукой махнул.

- Нет, ты мне рот не затыкай! А он-то сам когда в последний раз ел?

- Мне не докладывал.

- Как будто ты сам не знаешь! Первый день в не-мёртвых, что ли? Голодного не-мёртвого от сытого не отличишь?

- Давно это было, - нехотя признаёт боярин.

- Вот то-то, что давно! И как ты думаешь, что из этого выйдет? Может, он и себя уморит голодом? И нас?

- Значит, так нам и надо! Много ли в нас доброго? Значит, туда нам и дорога…

- Ипате, я тебя насквозь вижу. Ты хитришь. Что бы ты ни говорил, не-мёртвым для тебя быть приятней, чем покойником. Думаешь, если она крови не пьёт, то и у нас получится? А вдруг не получится?

Боярин сел, прислонясь к стене под окном. Задумался.

- Слушай, Ипате, - шепчет ему в ухо Изабелла, слетев на пол, - забудь, что я наговорила, не желаю я ей зла! Но испытать-то её можно? Испытать-то можно? Слушай, тут в горах поселился один парень. Совсем один, как отшельник! Своди её туда и как-нибудь половчее оставь с ним вдвоём. Посмотрим, что получится!

- Вот ещё! Угомонись, Изабелла. Не то я тебя угомоню.

А всё-таки ушёл куда-то из сердца грустный покой. И спелая печаль летнего вечера, что тянет за сердце, отступила, подёрнувшись ночной тенью. И слонялся боярин неприкаянно по замку, покуда, обойдя подвластные им горы (надзирают еженощно, всё ли спокойно), на ходу беседуя, не вернулись домой государь и его новая жена. И сразу в тронный зал: там им никто мешать не станет. Обширен зал – хоть верхом по нему езди; ветер из конца в конец гуляет, задувает. Приподняв на ладонях, усаживает государь жену на трон. Неудобен ей трон, и босые подошвы не достают подножия.

– Нет, сиди. Я так хочу. А я здесь, подле тебя. О чём тебе ещё рассказать?

– Расскажи о турецких войнах. И о своём детстве. Чтобы я тебя всего-всего знала.

– Ты и так знаешь меня всего. Ты знаешь обо мне более, чем я сам о себе, потому что любишь меня. Ведь любишь, так? А я не знаю, за что меня любить.

Положил он голову к ней на колени…

Эх, нехорошо подглядывать! Правда, между не-мёртвыми мужем и женой не бывает того, что между живыми, но всё же… Отошёл боярин подальше от тронного зала. Но ведь слышать-то себе не запретишь? Уши не заткнёшь? А слух у не-мёртвых тонкий!

– О чём же тебе рассказать? О младенце, которого убаюкивали колыбельными, как вырастет он большой и сильный, будет беспощаден ко всякой несправедливости, потому что слишком много несправедливости накопилось к его рождению на этой земле. Таков был мой завет. Пребывал я в этом завете всю свою жизнь, и после смерти в нём остался. Был мечом карающим. Разве любят меч? Только Илушка… да ты… за что? Неизвестно мне. Только известно мне – не за то, чем я остался славен среди людей. Стало быть, есть во мне что-то лучшее… достойнейшее тебя… я тебе верю, ведь у меня клыки и когти, а ты будто ангел… Научи меня, что мне делать, как поступать? Вовеки не прикоснуться ни к одной женщине? Вовсе не пить живой крови, положась на волю Господню, умру так умру? Что ни скажешь, всё исполню. Ты не такова, как другие. Кроме тебя, ни одна против крови не устояла… может, и моя Илушка вместе со мной вершила бы правосудие, погибни она от моего зуба… Ты ведь от моего зуба погибла. Так что ж ты светлая такая? Зачем ты светишься, зачем безупречна? Отвечай!

Что это у государя с голосом? Он что… плачет? Скорей бежать отсюда! И как можно тише. То, что Дракула, которого Ипате даже в детстве плачущим не видал, вдруг прослезился – само по себе беда. Но если узнает, что кто-то его на этом застал – будет беда горшая…

Но как бы далеко ни отошёл боярин от тронного зала, всё тянет его назад. Утомясь бороться с собою, возвращается. И слышит: как будто не так всё между ними мирно. Государь и его новая жена говорят на чужом языке – и так быстро, словно ссорятся.

Ну вот! Зря возвращался! Ещё заметят, оба разозлятся… Но как бы стремительно ни удалялся Ипате, успел услышать, как– уже по-румынски – прикрикнул государь:

- Дженни, прекрати! Хватит лечить меня – от меня же!

А Изабелла-то в чём-то права... Почему бы её способ не испробовать? Если не захочет новая государева жена пить то вино, кое обще для всех не-мёртвых – значит, ничего худого из того не воспоследует. А если воспоследует… может, тоже ничего худого. Может, так и лучше будет – для всех.

"Проверить-то можно, - приговаривает сам себе под нос Ипате. – Проверить-то можно…"

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)