ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Огонь

Огонь

БИКЕЛИС, -а, муж. 1. Персонаж части сохранившихся дакийских сказаний, прославленный своим острым умом, легендарный певец и поэт; ему приписывается изобретение музыкальных инструментов. Наделён чертами трикстера (см.). Свои ум и ловкость часто обращает как во благо, так и во зло дакам. Широко распространён мотив "наказания Бикелиса": даки вызывают Бикелиса на спор, утверждая, что он не столь уж хитроумен и даже не сумеет отличить новое от ветхого. Чтобы победить, он должен с завязанными глазами поджечь старую деревянную постройку. В результате ловушки, подстроенной спорящими, Бикелис вместо ветхой постройки поджигает собственный дом; в огне гибнут его жена и трое сыновей. 2. Дакийский дипломат периода царствования Децебала (см.). Годы жизни ? — 106. Вёл переговоры с Домицианом по окончании первого периода римско-дакийских войн, результатом чего стало заключение мира на чрезвычайно выгодных для Дакийского царства условиях. Способствовал установлению военных союзов с сарматами, квадами и маркоманнами. В 104 г или немного позже вступает в тайный сговор с римлянами; выдаёт сокровищницу Дакии, скрытую в русле реки Мтусаргеции, помогает взять столицу Сармицегетузу, подучив перекрыть трубы, по которым в осаждённый город поступала вода; после победы Траяна указывает римлянам место, где скрывается Децебал. См. тж. ст. Сармицегетуза.

Большой энциклопедический словарь,Бухарест, «Меридиане», 1989 г.

Гнался за белым оленем синий волк, с клыками в два средних пальца и ещё полмизинца синий волк, по загнанным дымящимся следам оленя он гнался. Под сильным ясенем настиг волк оленя, пол ясенем с десятью тысячами ветвей, из каждой ветви выпрыскивается по тысяче новых отростков. Белого дышащего оленя-быка настиг он, оленя с возвышенными боками, по которым стекают десять рек оленьего пота. Десять страшных прозрачных рек оленьего пота сливаются под его брюхом, в русле единой реки потекли десять тысяч капель стремительного пота белого оленя-быка. Бросился на оленя проницательный резвый волк, синюю голодную шерсть поставив горбом на лохматом, как горы весной, загривке, бросился волк на белого оленя-быка. Олень ударил копытом – тут волку и конец!

За излучиной реки земля, клок земли, уцелевший клочок земли сохранившейся Великой Дакии. Ещё есть Великая Дакия – там, где упираются в землю ноги её богатырей. Прежде принадлежало им всё, от Сузидавы до Акума, принадлежали им все реки Дакии, и дунайской священной воды беспрепятственно могли зачерпнуть, чтобы причаститься, отправляясь завоёвывать окрестные племена или отбивать богатую добычу у элланон или ромеа. А ныне, если одолевает жажда, одного богатыря высылают к реке за водой, а остальные из быстрых луков целятся по кустам, что колышутся на том берегу.

Но главное сокровище не утрачено. Царь ещё с ними.

Вышел Сарбалос утром к реке; не тревожась об осторожности, шумно плещет в лицо себе из пригоршней. Видит – на том берегу всадник; занимается солнцем его голова, на левом плече скрепляет плащ серебряная пряжка, отлитая в форме человеческого глаза. Тут Сарбалос кликнул богатырей, – а мало их уже осталось! Сбросив чуткий военный сон, поспешили на берег. Видят и они. Всадник направил вплавь своего коня. Конь его плывёт, как рыба.

Встретили его на берегу, свободном клочке земли уцелевшей Великой Дакии, – и вроде бы не встретили. Ни руки не подали, ни слова приветствия не молвили. Как будто среди каменных опор неподвижного неба прошёл он. Царя позвал он:

– Царь! Торопись! Скоро здесь будут римляне!

Не заметили его. Меньше, чем жужжащую пчелу на цветке, заметили его. Меньше, чем ветерок в кустах на той стороне, принадлежащей ромеа, заметили его.

Под мокрым брюхом своего буро-пегого коня, между четырёх его копыт сел и смеялся, запрокинув голову, а между зажмуренными веками текла вода.

– Говори, Бикелис. Утяжели свою вину.

– Немного нового узнаете от меня, благородные даки. Новости мои просты и не стоят внимания. Это я подсказал римлянам осушить и перекопать русло Мтусаргеции. Это я перекрыл трубы в Сармицегетузе, заставив её жителей утолить жажду из котла с ядом. Осталось ещё одно небольшое дельце – привести римлян туда, где скрывается Децебал, но вот этого-то я, выяснилось, и не смог. Эх, луна мне на голову! Указал им место, вот это, где я сейчас перед вами треплю языком, а самого – не разберу, как – ноги тоже сюда потащили, вперёд римских войск! Счастье ещё, что успел схватить и оседлать моего буро-пегого – он ведь медленно ездит, всего лишь три больших пробега за миг преодолевает! – а не то не успела бы вот эта пчела набрать мёда с цветка гречихи, как я уже был бы здесь. Но и теперь царю достанет времени, чтобы успеть ещё сегодня попировать в парфянском царстве.

Сказали благородные даки:

– Ахфарг! Поистине, язык его неизлечим, как его безумие; кто таким родился, видно, таким и помрёт. И ты думаешь, зло твоей матери, что царь станет слушаться твоих советов? Мало разве подлостей ты уже наделал нам?

– Много или мало – не считал, подлостей – не винюсь. Разве вы, дакийские богатыри, всегда творили только благое? А не слыхал я что-то, чтобы кто-то из вас каялся.

– Кто творит божье – неповинен. Кто творит своё – должен ждать суда справедливых. Не во имя ли мести принесли тебя сюда ноги твоего буро-пегого?

– Мстить мне вам не за что. Зря я перекинулся с вами хищным словом. Но дайте мне говорить с царём, ибо, клянусь золотом Домициана, добытым мною для Дакии, это дело касается только его!

– Твоё безумие прибывает с каждым словом. Какой туман застлал тебе очи – и два родных ока, и одно серебряное? Погляди, вот царь, ты перед ним.

– Децебал, я пришёл предупредить. Беги, спасайся! Сюда уже мчатся римляне.

– Кто-то говорит со мной, кто-то, кого я не знаю. Сдаётся, ему самому впору бежать и спасаться, а он бормочет мне о каком-то спасении.

– Царь, если твоя жизнь больше не мила тебе, то, возможно, пригодится Дакии. Ведь это не порченое яблоко, не кусок глины, чтобы бросать понапрасну.

– А-а, как будто звук этого голоса мне что-то напомнил. Даже знаю, что. Давно или недавно, однако не менее десяти лет назад, был такой день, в который царь выслушивает всех просящих и несправедливо обиженных, безразлично, какого проситель рода, тарабосте ли он или комат, прирождённый дак, элланон или выходец из земель вольных даков. Дело шло уже после полудня, и я было подумал, что никто сегодня не придёт ко мне просить о суде и справедливости. Надо бы радоваться – значит, в моей Дакии на этот день нету никого, кто был бы несправедливо обижен! – но я огорчился. Уж не умирает ли наш древний обычай? Уж не забыли ли дакийцы дорогу в царский дворец? Но вот, слышу, докладывают мне:

"Царь, за дверью ожидает надмогильный камень."

"Если надмогильный камень, не боясь позора, своими ногами пришёл ко мне во дворец, распорядитесь впустить."

С поклоном впустили женщину. Сам я встал с трона, чтобы поклониться её осанке, прямой, как меч ромеа, и вдовьему её платку. По лицу я догадался, что она знатна, а о том, что она вежественна, догадался по её приветствию и по часу, в который она пришла: решила, должно быть, что у меня сегодня множество просителей, и не хотела, чтобы ради неё я заставил ждать других – а я бы поступил так, несомненно! Я сказал:

"Назовись, вдова. Я думал, что мне известны все благородные в моей стране, а тебя никогда не встречал."

И тут шепнул мне советник – Скорило, который сейчас уже отошёл на небо, хороша его участь, – да ведь это затворница из башни…

– Царь! Сейчас не время вспоминать прошлое!

– Ахфарг! Почему не успели отрубить Бикелису голову прежде, чем она подгнила дурными мыслями! То ты приносишь вести, в которых никто не нуждается, то перебиваешь воспоминания царя, вещающего о прошлом! Не твоя ли вина, что вся Великая Дакия сделалась прошлым?

– А не вы ли, благородные богатыри, заперли Дакию в прошлом и оттуда не выпускали? Перед лицом царя следует говорить правду. Царь давно ещё знал, что нам не избежать войны с римлянами, и заранее готовил к ней страну, а вы как встречали его мудрые советы и распоряжения? Колебались, сомневались, чесали в затылках! Переформировать армию по римскому образцу невозможно, хоть чуть-чуть ограничить права тарабостес невыносимо, обрабатывать железо вместо меди – трудно! Ахфарг, сколько сил я потратил, чтобы наладить разведку, – и хоть кому-то зачем-то пригодились добытые бесценные сведения? В сто, в тысячу раз больше пользы они бы принесли, если бы вовремя, если бы в довоенное время вы оторвали свои каменные зады от наследственных седалищ и как следует потрудились, вместо того, чтобы сожалеть здесь о Дакии, когда всё потеряно!

– Не только перед лицом царя, всегда мы говорили и говорим правду. Богом предназначено для благородных единственное дело – охранение Дакии. Если для того, чтобы победить врага, нужно пропитаться его духом, к чему такая победа, горше поражения? Если начнём самовольно устанавливать, что важно, а что неважно, то, потеряв малую песчинку, не потеряем ли с нею всю Дакию?

– Вы её и так потеряли.

– А ты, Бикелис, приобрёл. Ты и твои друзья ромеа. Владей и пользуйся на здоровье, если полезет в рот такой кусок. Только ведь он, пожалуй, может и кишки разорвать, а, как ты мыслишь?

– Царь, не слушай пустых разговоров! Сейчас я правдив, я не обману тебя, опасность воистину близка. Седлай коня, убегай!

– Вот тут неподалёку, вверх по течению реки, стояла башня, а в ней жила женщина. Муж её был убит, и каждый раз в первый день малой недели она навещала то место, где покоится его пепел. Год, и другой год она ходила навещать могилу мужа, не пропуская ни одного урочного дня. Весной же третьего года случилось что-то, о чём достоверно никто не знает. Вроде бы однажды, подходя к тому месту, где были зарыты в землю кости, прах и разбитый амулет её мужа, она увидела, что там остановился на привал путник. Был он из чужих краёв, но такой же коренастый, как её муж, и с такой же светлой кудрявой бородой. Она попросила путника уйти, чтобы не мешал ей исполнить необходимый обряд. Он попросил рассказать о причине её горя, и она сказала, что муж её уже три года как не с нею. Тут пошёл дождь, и незнакомец, чтобы она не промокла, должен был накрыть женщину своим плащом. Разве мог он не накрыть женщину своим плащом? Ведь тогда он поступил бы неучтиво.

Но говорят и по-другому. Когда молодая вдова возвращалась с могилы к себе в башню обычным путём, вдоль реки, крупный сом ударил хвостом по воде и брызнул ей на юбку. Такое тоже случается, и удивительного в этом нет.

Как ни суди, а с тех пор женщина, оставшаяся без мужа, затворилась в башне, и восемнадцать лет никто не знал, жива ли она или уже скончалась. И вот, в день, когда я разбирал просьбы и жалобы, и любой мог прийти ко мне во дворец невозбранно, затворница пришла, да не одна пришла, а подвела ко мне за руку молодого воина. Он носил войлочную шапку, и на левой кисти у него был нанесён рисунок оленя с запрокинутыми рогами. Лицом он был дак, но улыбался немного иначе – губы привыкают складываться по-иному, если для них привычнее выговаривать недакийские слова. А губы, над которыми вился светлый пушок, были у него румяные и прелестные, какие были, наверное, у затворницы в её молодости.

"Царь, перед тобой мой сын, Бикелис. Он вырос не в твоём царстве, но по материнской линии он дак, и его род один из знатнейших. Ежегодно я платила по шестьдесят кабанов за его обучение, и вот теперь оно завершено; жизнь моя иссякает, как и мои деньги. Прошу, прими его к себе на службу, потому что иначе ему нечем жить. После моего мужа он не имеет права унаследовать ни имущества, ни башни."

Ты тогда был совсем не известен, Бикелис, но ты умел внушать доверие. Ты заговорил, но не прежде, чем я позволил. Ты сказал:

"Царь, я готов служить тебе, как ты пожелаешь. Меня научили и ездить на коне, и владеть мечом трёх видов, и попадать в цель копьём или из лука. Правда, я ещё не доказал, что я взрослый мужчина – не добыл голову врага, но в первом бою это упущение я исправлю."

Трудно мне было не рассмеяться:

"Мальчик, что за выдумки наплели тебе о твоём народе? Мы давно уже не дики, и у нас для тебя найдётся дело поважнее, чем отрубать в бою головы. Какие языки ты знаешь?"

"Латынь. Греческий. Немного – язык персов…"

Я заговорил с тобой на каждом из этих языков, и убедился, что ты не понапрасну хвалишься.

"Элланон ты знаешь лучше меня."

"Приходилось часто беседовать с людьми, которые у них называются любящими мудрость."

"А своё, дакийское, ведаешь ли?"

"Знаю священное сказание об основании земли и неба. Знаю, как собирал Замолксис травы, семь трав безлунною ночью. Знаю все законы белегины. Не знаю только тайного, того, что положено скрывать. Но надеюсь, что со временем и наше тайное будет изъяснено прекрасными словами, как это делают греки, и прославит нас среди других народов."

"Ахфарг! Знаю, что за службу тебе поручить. Скажи матери, чтобы не тревожилась: её просьба будет удовлетворена. И ещё передай, чтобы начала подыскивать тебе невесту, такую, чтобы её род не слишком часто пересекался с твоим."

– Бикелис, ты до сих пор терзаешься, что твой род прекратился?

– Не о чем здесь терзаться. Род ни одного из здесь присутствующих тоже не продолжится. За исключением твоего рода, царь: твой сын частенько наведывался в селение неподалёку от Пироборидавы, и я даже мог бы открыть тебе, в чей дом. Впрочем, в доме это, пожалуй, не слишком удобно: вот в лесу поблизости, на траве, особенно летом…

– Не трогай ты моего сына, Бикелис. Мало ли, что было… Бог его теперь поучает, а не отец.

– Что же ты спрятал в ножны свой меч? Сперва схватился за рукоять, а теперь оставил?

– Незачем.

– Царь, я худо тебе служил?

– Худо или хорошо – что теперь до этого… Вот песни у тебя были чудесные, сами ложились на язык. Давно ведь уже не складываешь песен?

– Неплохи были бы песни, если бы не он их складывал. Сложенные Бикелисом, они только развращали народ.

– Я думал, что сумею что-то изменить в своей стране! Ты, царь, вспомнил, как я впервые явился в Дакию, – знаешь, что я тогда испытывал непрерывно, от пробуждения до отхода ко сну? Я был горд, что мы так богаты неимоверно, что мы так сильны! Если бы этот народ поменьше сидел у подножия своих храмов, пересыпая из ладони в ладонь прах ушедшего, поменьше беспокоился о славной смерти, а побольше – о жизни, – о, да что были бы сейчас для нас какие-то римляне! Не нашлось бы царства, смеющего соперничать с Дакийским! Теперь погибаете – ну и что, это вас должно радовать, не вы, что ли, привыкли рождение встречать скорбью, а смерть – смехом?

– Говори ещё, Бикелис. Ты нам перед смертью доставил большое веселье. Лучше праздника весенних состязаний для нас твоя болтовня.

– Вы думаете, я предал Дакию за римское золото? Да разве мало было мне в моей Дакии золота, и меди, и соли в горах и под горами? Или, может быть, за честь называться другом римского народа? Да на какое место нацеплю себе эти смешные слова, когда язык моих песен съест прожорливая латынь? Вы меня величали "злом Дакии", а что, если я сотворил для неё добро? Дал погибнуть прекрасной смертью, не в грязной постели потерянного от усталости и дряхлости могущества, а в расцвете, в полном блеске, с отважным мечом в руках? Я лучший дак, чем вы все!

– Не всё ещё я припомнил, Бикелис. А ты помнишь? Я тебя спросил: что ты больше всего любишь у нас, у твоего народа. А ты ответил:

"Смех! Ведь мы единственные, кто смеётся даже над смертью. Ни один народ на земле больше этого не может. А по-моему, кто надо всем смеётся, тот всех мудрее."

Я подумал: он молод, поживёт с нами – поймёт… Но вижу, ты и теперь не постиг различия между смехом, которым смеются перед смертью, и беззаботным насмешничаньем. Что об этом… Сам я виновен.

– Царь, прости! Мудрая голова – обгорела дотла, теперь головешка. Нет, не прошу простить. Прошу: спасайся, забудь, что совет исходит от меня!

Между копыт своего буро-пегого сидел и смеялся. Сверкал на солнце не спящий ни днём, ни ночью сторожевой глаз.

– Что, вы так меня и не убьёте?

– Не примазывайся к нашей смерти, Бикелис.

– Что же мне делать, ох, что делать? Меч меня не берёт, враг не берёт, злой язык мой, и тот не может погибели накликать… Пойду-ка я, пожалуй, дальше жить. Ведь ни в одной песне не говорится о смерти предателя Бикелиса.

Конь его плыл, как рыба.

…………………………………………………………………………………………..

По длинной равнине между двумя горами, а впереди Когайонон, отряд солдат ромеа догоняет огненного коня. Всадник в седле приклонился к изогнутой шее, к вороново-синей гриве. Жар от солнца томит, будто все тучи разом пересохли, пот льётся под царской рубахой.

"Бог! Мало того, что ты всё у меня отнял, так хочешь ещё унизить, чтобы нечистым и вонючим я принял смерть!"

Натянул поводья, конь присел на задние ноги. Обернул коня, поскакал прямо на ромеа. Те подумали, что он собирается напасть, и подняли мечи. Тогда один из них, знающий по-дакийски, крикнул:

– Царь, сдавайся! Мы не причиним тебе вреда. Ты будешь, как и раньше, править своей страной. Император дарует тебе такое право.

Он улыбнулся. Они подумали, готов сдаться. Потом рассмеялся, и они в ответ захохотали, сами не зная чему. А он, смеясь, выхватил кривой дакийский меч и тремя толчками вонзил себе в живот, пока меч не стукнул о спинной хребет. Блестя зубами из гущи русой бороды, соскользнул через конский круп. Мертвеющими руками вытащил из раны меч. Через рану выбрался на свет и, упираясь невидимыми ногами в собственное тело, долго смеялся.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)