ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Отец?

Отец?

«Это вот-вот произойдёт, - размышлял Мирча, притиснутый к окну, - сегодня или, в крайнем случае, на следующей неделе. Я увижу своего отца и, каков бы он ни был, избавлюсь от этого наваждения. У всех окружающих есть или, в крайнем случае, были отцы. Мне он тоже полагается. Хотя бы формально. Я от него не жду помощи и заботы – это было бы глупо в моём возрасте. Я даже не собираюсь признаваться, что я – его сын. Просто удовлетворю свою познавательную способность – и сразу назад.»

В вагон электрички Мирча зашёл, когда там уже сгрудилось порядком пассажиров. Оставались свободными лишь два места у окна. Не затрудняя себя выяснением, по какой причине они свободны, он протиснулся на одно из них, справа, и только тут уяснил, что в окне нет стекла. И стоило поезду тронуться, ветер странствий ударил через пустой проём волной – по рядом сидящим особенно.

Пусть! Это правильно – чувствовать скорость. Когда ветер швыряется то пылью, то обрывками зноя, то запахом пионов – и сносит волосы со лба. В этом есть что-то от настоящего древнего путешествия, а Мирча в последнее время превращался в настоящего древнего путешественника, ибо то, что его в последнее время терзало, испытывало на прочность и отдувало волосы со лба, не особенно вписывалось в разумное и пристойное настоящее. «Плавание Брендана» всё это скорее напоминало – и если он уже не удивлялся новым явлениям чудес и чудовищ, то лишь потому, что пересмотрел воззрения на собственную жизнь.

Дженни… Дженни с народом не-мёртвых принадлежала ночной стороне его жизни. Работа историка и поиски отца – дневной. До поры до времени ночную часть можно было списать на иллюзию, выдумку, сон, стихи – то, что приходит неявно и остаётся неосуществлённой мечтой. Однако всё начало меняться – с той минуты, как в золотоволосой красавице проявились изменения, дающие надежду, что она станет настоящей женщиной – живой. Что-то сместилось – не в его только личном бытии, но в самой структуре мира, благодаря чему ночь пробилась в явь, а сон – в свет. Что-то должно было также случиться и с поисками отца, и с работой историка – всё это должно было переместиться в тень, во мрак или приобрести статус мифа, или… неизвестно. Сам профессор Ионеску не разобрался бы. Будущее читают полоумные пифии или провидцы. Учёным этого не дано.

Прикрыв глаза, в которых уже резало от ветра и пыли, Мирча постарался переместить мысли на тот предмет, что мы знаем своё собственное прошлое так же мало, как прошлое историческое: и там, и там полно лакун, подтасовок, идеологии, представляющей события не в истинном свете – не такими, каковы они были. И ещё ему думалось о том, что в подробных генеалогиях, которые вызывают сейчас смех людей, не помнящих родства глубже дедушек и бабушек, был совершенно отчётливый смысл, заполняющий лакуны строгой определённостью наследственных склонностей и характерологических черт, которые сидят в человеке до поры до времени, поджидая, когда смогут выскочить и проявиться, и что в ирландских и в исландских сагах герой недаром, представляясь, называет имя отца, потому что если даже отец и сын непохожи, имя само по себе о чём-то говорит – о чём-то говорит…

Сразу с поезда, он отправился искать улицу Героев-Авиаторов, 10, едва успев отереть запылённое лицо платком, который тут же выбросил. Город был потрескавшийся, провинциальный, окраинами вросший в деревню. Местами на крышах и в разлапистых деревьях громоздились гнёзда аистов. «Я бы мог ходить в школу мимо этих гнёзд», - сказал себе Мирча и ничего не испытал. Ни следа ощущения, которое перетряхнуло его при встрече с Карпатами. Карпаты в потайной бытийственной структуре Мирчи Кордеску были необходимы, улица Героев-Авиаторов, 10 – случайна.

«Но если бы мои родители поженились, они бы не оказались здесь. Ведь он… то есть Петрика переехал сюда много лет спустя после того, как расстался с моей матерью. Почему они расстались? Уместно спросить или нет? Захочет ли он вообще признать, что я – его сын?»

Колебаний хватило на то, чтобы притормозить возле дома №10, одноэтажного и частного. Очистить ботинки о железный гребешок, вкопанный нарочно для этих целей рядом с крыльцом. Кнопка звонка, небрежно замазанного белой краской, отозвалась резкой трелью, отголоски которой прозвучали внутри дома, смутные, как зеркало в комнате с зашторенными окнами. Шаги в сандалиях со щёлкающей кожаной подошвой. Мирча напрягся, но не отступил, когда в распахнутой двери нарисовался хозяин – невысокий, коренастый, с лихой цыгановатостью во взгляде, проседью в кудрях и шершавой тенью небритости на треугольном, слегка отёчном лице.

- Вам это кого?

- Виктор, кто там? – Сзади, в домашнем полумраке, растворилась ещё одна дверь, и широкая женская фигура половинно вдвинулась в прямоугольную раму косяка. – Опять агитаторы?

- Вы господин Виктор Петрика? – Слова слетали с языка без участия разума. – Я сын Маргариты Кордеску, с которой вы вместе учились. Она просила, если буду в ваших местах, передать привет.

Совсем близко, в комнате, работал телевизор, и диктор бубнил что-то о демократии, кризисе и большом урожае кукурузы.

- Виктор! Чего ты застрял? – Женский голос звенел оттенком той прирождённой раздражительности, которая иногда свойственна высоким женским голосам. - Какая такая Кордеску?

- Ох! Марга! – В том, как он хлопнул себя по лбу, подчёркивая узнавание, тоже было что-то цыганское. – Как же, помню, помню. Разве мог бы я забыть Маргариту? Ана-Мария, тащи бутылку красного! И три стакана! Три!

Виктор – значит, он! – отодвинулся, картинно указывая гостю вход в своё жилище, тогда как обладательница двойного имени, неодобрительно повернув к гостю круглый, но плоский, похожий на гигантскую сковородку зад, ушла в глубь дома, где выключила наконец диктора с кризисом и демократией, и с кукурузой заодно.

Фразочка-выручалочка о разрушении себя небанальными способами прозвучала бы среди этой обстановки столь же уместно, как ария Чио-Чио-Сан на прополке сорняков. И Мирча приготовился к тому, что пить всё-таки придётся.

Минуты через две-три они устроились тут же, в длинной передней комнате, которую Виктор называл верандой, за столом, накрытым клеёнкой, едва отёртой от липких следов предыдущего пиршества. Окна веранды были стыдливо задёрнуты посеревшими кружевными занавесками, а единственная стена оклеена грамотами каких-то прокисших побед в соцсоревновании вперемежку с репродукциями картин Леонардо да Винчи. Перед Мирчей стоял стакан красного вина в воскресное утро, в голове – неистребимо, подкладкой - крутилась песня Ника Кейва «Mercy Seat», и мутное зеркало, что померещилось в миг звонка, предполагалось в глубине душного чужого уюта, и такой безнадёжности, такой мертвенности Мирча давно не чувствовал – даже во время занятий археологией, в раскопе, где всё дышало смертным духом отошедших цивилизаций.

- Ну, за гостя!.. Как тебя зовут? Мирча? Значит, за Мирчу!

«Волосы у него похожи на мои. Тоже, наверное, трудно расчесать по утрам.»

Ана-Мария с недовольным видом, словно любезность оказывала, хлобыснула зараз полстакана. Намного отстав от неё в этом занятии, Мирча изучал Виктора. Не заговорит ли генетика? Вдруг Виктор пристально посмотрит сейчас на него и скажет: «Парень, что-то ты больно смахиваешь на фотографию, где мне двадцать лет…» Или Викторово одутловатое, но когда-то, видимо, привлекательное лицо, его жалобно растянутая на груди маечка, светлые, на фоне загорелых пальцев, квадратные ногти вдруг вызовут сногсшибательный, иррациональный приступ сыновней любви?

Генетика молчала. Зато Виктор болтал без остановки:

- Марга, ну надо же! Я так и думал, что она в Бухаресте: ей только в столице и жить. Она же в нашем училище была самая умная, только я один и знал, до чего умная, страсть! Мы ведь, представь, дружили, даже одно время считались женихом и невестой…

Не признается. Ни за что. Из-за присутствия Аны-Марии – будет стоять насмерть. Мирче тоже расхотелось признаваться. Если признаться, придётся что-то рассказывать о себе и о матери, а то ещё и задержаться надолго – а этого не хотелось. Его подташнивало и от липкости клетчатой клеёнки, и от почётных грамот, и в голове грохотал «Mercy Seat», и становилось жаль, что он был так несправедлив к Овидиу Сымботину.

«И за этим вот несчастьем мама до сих пор готова идти, как девчонка, бросив всё, если он позовёт? Наверное, помнит его молодым. Полюбовалась бы, какой он стал!»

- Ты не думай, - отхлёбывая между делом из стакана и растягивая майку на густоволосой груди, точно от боли в сердце, Виктор обращался уже к широкой и неумолимой Ане-Марии, - я всегда знал: не для меня она. У меня такая пропозиция, что надо делать дело, а не в облаках витать. А Марга, даром что из деревни – всё мечтания, мечтания. Увлекалась историей, сыпала именами князей… На что, спрашивается? Пусть этим специалисты ведают, а мы люди трудовые!

«Мы знаем своё индивидуальное прошлое так же мало, как прошлое своего народа. Мама увлекалась историей? Не может быть! Моё увлечение историей было для неё на втором месте по ненависти, после фехтования…»

Голову стиснул колючий обруч. Незаметно для себя Мирча отпил из стакана, обнаружив это лишь по движению руки.

- Сколько тебе лет, Мирча?

- Двадцать четыре.

Виктор щёлкнул языком. Небритая щека поползла вправо в подобии тика.

- Так это она тобой… Ах, чтоб меня черти взяли! Знала бы ты, Ана-Мария, как у нас удивились, когда Марга уехала рожать!

- Не чертыхайся в дому, - басовито перебила Ана-Мария. Щёки её раскраснелись, на груди, обтянутой великанской белой футболкой, проступило потное пятно.

- Ладно, ладно, так и быть… Но Марга-то! Не целовалась ни с кем, поручился бы, что даже не целовалась! Родители её деревенские, растили в строгости: чтоб до свадьбы – ни-ни. Она и не пыталась. Держалась как чистая дева. Всё рассуждения о красоте нашего великого прошлого, да исторические романы, да стихи Эминеску…

«Но почему мама говорила, что мой отец вечно – то здесь, то там? Виктор переехал ведь всего один раз. И если я его нашёл элементарно, маме было бы ещё проще сделать это. Если бы она его искала…

Если бы искала - его?

Что, если он говорит правду? И в тот вечер моего истинного тринадцатилетия, моей подростковой инициации, речь у мамы с Дойницей шла совсем не о нём?»

Виктор как-то слишком стремительно стал набухать краснотой в лице и вязнуть в словах. Мирча решительно встал и поставил ровно в клетку клеёнчатой скатерти недопитый стакан.

- Спасибо. Я пойду.

- Что ж так? Мы же и не посидели ещё! Ана-Мария, тащи американскую консерву!

- Спасибо, но некогда. Передал привет, а теперь – пора. На поезд опазываю.

- Погоди! Скажи хотя бы: от кого Марга тогда… это самое? Фамилия твоя как?

- Сымботин! – крикнул Мирча, сбегая с крыльца. – Мирча Сымботин! Счастливо оставаться.

Виктор нагнал его возле станции. Всё в той же растянутой майке и бесформенных штанах. Его лицо набрякло пьяной свирепостью.

- Стой! Я по-онял, зачем ты приходил!

«Драться собрался», - неприязненно подумал Мирча. В последний раз он дрался – на кулаках, без применения оружия – в четвёртом классе, и не был уверен, что сможет ударить человека, и решил воздерживаться до последнего.

- Я с самого начала просёк! – бушевал Виктор, болезненно подпрыгивая на ходу, словно ему в сандалию попал камешек. – Так вот: передай Марге, пусть мне больше приветов не шлёт. И грешков своих на меня не вешает. Сколько времени она мне голову морочила, прикоснуться к себе не позволяла! А я же чувствовал: от неё страстью так и пышет, как от пожившей женщины… Зачем я ей понадобился? Стихи вдвоём читать? Для прикрытия? Кто угодно поклялся бы – нет в её жизни мужчины! Я сам поклялся бы! Но кто-то ведь был! Был кто-то, а? А о том, что она забеременела и уехала не доучившись, я последним узнал…

Мирча ускорил шаг. Впереди в прогале среди зелени тополей белело здание вокзала. Он не знал, есть ли сейчас поезд в обратную сторону, знал только, что должен избавиться от Виктора, который спешил, подпрыгивая, следом и кричал:

- Не отец я тебе! Не отец! Хочешь, кровь сдам?

- Зачем - кровь? - Мирчу передёрнуло. - Кому?

- На анализ! Сейчас анализы такие делают, на родство.

- Не нужно мне вашей крови! Верю! Отстаньте!

Отстал как будто бы, но когда до поезда осталось меньше минуты, появился внизу платформы и заорал:

- Маргу, если хочешь знать, на современных мужчин не тянуло! Только из прошлого! Хочешь знать, чей она портрет носила при себе?

Надвигающийся поезд, песня Ника Кейва, красное вино – всё это, собравшись, стучало и лязгало в голове, заглушая слова. Все, даже те, которые Мирча сказал полушёпотом, сам себе, не желая быть услышанным:

- Не хочу. Мне столько не выпить.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)