ГОЛЕМ
Некий Овидий

Некий Овидий

Кратко изрёк Сципион над развалинами Карфагена, им же разбитого: час придет – и Рим так падёт, как погибла великая Троя. Троянцев потомки, вечными сами себе мнитесь вы и останетесь вечны, как Троя осталась: в ладах и легендах преклонённых пред вами племён-победителей. Но вам желанно другое! Будет ли радость от римского имени дальнего внука, от крупной и светлой латыни на службе народов диких, не чтящих богов и носящих смешные одежды тем, чья развеялась грозная тень на ладони Сатурна – что пользы от Клио, если сами вы на земле не присутствуете? Нет, меднотрубная, в блеске орлов легионных и реве потения цирков жить! – эта воля не ведает смерти!

Ссыльный, потомок Венеры и римлянин родом, Овидий на берег ступил. Корабль отошел. Он заплакал. Снег полетел, он укрылся плащом. Белые брови выглядывали из-под плаща, натянутого на лоб и вокруг подбородка. Он смотрел: не покажется парус? Нет, не вернулся. Зато слёзы иссякли. Из-под края чёрной земли вышло солнце. Тогда Овидий узрел, что и здесь мир способен цвести.

Красота в краю холодов редка и кратка: лишь ненадолго луч солнца делает взору приятными плоский прибой, небо, бесстрастное и облаками свою берегущее синь, степь, – а скоро и осень, следом зима заскорузлая, плотная... О, пережить бы!

В даль глазами, от привычки к разбиранию свитков не слишком зоркими, Овидий глядит – не показался ли враг? – но не блестят навершия шлемов, нет ни облака пыли от конских копыт, ничего, кроме смуглых степей, облетающих запахом смешанной с солнцем полыни. Месяц август принёс в степи свою красоту.

Август – месяц плодов, свадеб и золота, а император Август все мёрзнет, по три туники под низ поддевает. Что он делает этим утром зябким и ранним? Пробудился? Верно, ещё до рассвета лежит властитель без сна, не заметив, что ноги, обвитые синими жилами, в мелких трещинах, из-под одеяла он выставил; храп раба, в бледной чаше с водой повис потолок Палатинского дома; что там скребется в углу: мыши, судьбы иль боги? Нет сил! Будит раба; совершив омовение, тело свое облекает белой тогой простой, для приемов оставя пурпурную; кратко читает молитву – приношенье от равного равным, от божества божествам. После берется за стиль и таблички, и к явленью зари будет готов новый указ. Обо всём Август денно и нощно печётся, не упуская и малой малости. Всех одаряет теплом. Так сам отчего же он мёрзнет?

Помнит ли он об Овидии? Что вину его помнит – то несомненно. Легкие вины легко и прощать. Август великодушен – простил и большую. Жизнь сохранил. Разве мало? Разве мог он надеяться после безумия, глупости, бед, чему он стал причиной?

О глаза его, зачем видели нечто? Уши его, зачем слышали?

Лучше бы не было дня того душного, пахло известью – да, сознается, он выпил. Прежде сюда он нередко захаживал, место пристойное, и хозяйка готова не замечать разговоров между рукой мускулистой и рукой, облечённой в браслеты, и, случалось, частями тела, не столь явными взору, и часто – глазами: это всего опаснее! Теперь он женат. И на той, кого долго желал. Но ведь выпить вина – не проступок? Вино попалось с острова Крит – ударило рогом, и ослабели колени. Если спросите, он предпочтет утаить – его гордость не умалила ссылка, а впрочем, если нарочно ради того, чтоб спросить, путь вы держали из Рима по опасному морю, он сознаётся: жар вреден для его головы – говорят, так бывает у белокожих; Овидий не виноват, что таким уродился. Едва помнит, как его уложили, унеся, в дальней комнате, удалённой от солнца и жара похлебок на кухне, и от шума улицы. За стеною был дом, говорят, без владельца, точней неизвестно; быть может, причина неведенья в том, что владелец в нем не жил, предпочитая бесконечно чинить то, что имело прозвание дома.

Там Овидий прилёг.

Сама собой ненароком на его глаза наползла тень от краткого сна, как будто облаком солнце прикрылось, и небо стало гулким, как внутренний двор неизвестного дома, пустынный и каменный. Тихо. Сюда не пробиться траве. Мраморный сад. Всё бело. Проклятая известь! Облако сна собралось, и сгустилось, и стало маленькой тучей, с которой державной стопою Август на землю сошёл, в венце из лучей. "Прости, что тебя принимаю не на Палатине"... Вот неожиданность, хоть для театра! Как император попал в пьяный Овидиев сон? Счастлив оказанной честью, великодушный Овидий дарует прощение. Предыдущие встречи были их редки и столь торжественны – Овидий даже польщён, что теперь обстановка скромна, и все же некстати пахнет похлёбкой снизу из кухни. Вдыхая луковый пар и глядя на стену напротив, пестрящую записями о долгах, Овидий вдруг понял: он не спит, или сон его обернулся истинной правдой. За стеной слышался голос Августа; ему отвечал другой, незнакомый. Кем бы мог быть такой незнакомец? Может быть, он чужеземец? Или молчальник, не доверяющий речи суровые мысли? Не то, чтоб неправилен был его выговор или слова неискусны, но – голос-то, голос! Владелец, как видно, редко им пользовался, вот отчего он местами разволокнился, в иных же местах – и подгнил. Стараясь, чтоб не скрипело проклятое ложе, Овидий завис, опираясь на локоть, и вслушался.

– ...земного! – просил, а не требовал Август.

– Не понимаю. Бессмертие чисто. Скоро и ты после смерти соприкоснёшься нашему сонму: там станешь больше, чем был на земле.

– После смерти не нужно мне будет уже ничего.

– Что ты знаешь о смерти!

– Больше, чем ты. Для смертного смерть – аромат для цветка, жало пчелы, корни дерева: избавляться от смерти, ежеминутно носимой на себе и в себе – так вместе с жизнью. Пожалей меня, смертного, сделай, что я попрошу.

– И ты думаешь, просьба исполнится?

– Боги дают, что их просят.

– Благо бога – не то же, что благо для смертных. Вспомни гречанку, испросившую для сыновей наилучшую участь: во сне оба тихо скончались.

– Меня не обманешь. Знаю, чего я хочу: жизни без смерти и старости, силы двадцати человек.

– Омолодить не могу, зато обещаю: с той минуты, когда исполнится над тобою желаемое, не постареешь ты ни на миг. Если мало – добавлю неуязвимость.

– По рукам!

– А что дашь мне взамен?

– Разве ты можешь в чём-то нуждаться? Но если так, будь по-твоему. Жертву тебе принести – я готов.

– Не хитри со мной, Август. Жертв мне не надо – я ими объелся. Боги сердиты на римлян: строите храмы, приносите жертвы, а миром правите сами. Хватит! Я соскучился со своими волками. Мне нужен Рим!

Овидий, невзирая на скрип, протянулся на ложе, зажмурив глаза. Ему вдруг представилось: веет над городом низким луна, и танцующий Август странную жертву в мешке тащит на дикий алтарь.

– Рим? Это много. Зачем и бессмертье без Рима? Но соправительство – это разумно. Город велик, и двоим божествам легче будет управиться с ним. Но позволь…

– Что позволить?

– Если не оскорбит тебя мой вопрос, я хотел бы заранее знать…

– Не оскорбит.

– Не сочти, о молю, меня дерзким…

– Ну же, смелее?

– На что тебе Город – тому, кто настолько могущ и властителен? Неужели и вправду ради того, чтобы владычествовать в здешнем тесном мирке, ты расстанешься со своим эмпиреем?

– А! Вот так-то завидуете все вы нашей блаженной судьбе, спросить позабыв, сколько горечи в нашем блаженстве! Но довольно. Плох тот купец, кто хулит свой товар. Если кратко: сойду, стану править. На земле не останется ни одного человека, кто бы не счёл наилучшим мой способ правления. Тебе же дано будет просимое.

– Когда?

– Хоть сейчас.

– Немедленно!

– Ладно. Приступим!

За стеной зашуршали и стихли.

– Стой! Погоди!

– Что такое?

– Я не привык.

– Так никто не привык. Впервые такое творится на свете.

– Всё же помедли. Мне страшно. Позволь мне отсрочку.

Снова затихли. Потом заговорил снова голос, только теперь изрезьблённый ржавчиной.

– Да, отсрочка нужна. Вы, римляне, все крючкотворы: обманете, и Рима мне не видать. Даю тебе сутки, завтра с мальчиком пришли документ.

***

В лавке могли посетители видеть, как Август удалился в носилках – плотно закрытого пологом, кто б распознал величайшего? Как и куда пропал второй, Овидий не ведал – и опасался взглянуть, чтоб не ослеп дерзкий глаз. После тихо спустившись, мимо хозяйки он ускользнул.

В сомнении: что совершить?

К атрию раздумьями был он весь вечер прикован. Огня не хотел: легче решать в темноте. Римляне чтут всех богов, в обличиях разных, и светлых, и чудных, в человеческом облике или безликих, облечённых ли мраком, солнцем, водою, с хвостами, с единственным рогом или в чешуе – всех позовут к себе, и воздадут приношения, и совершат возлияния, всем будет почёт – лишь бы на помощь пришли или хотя бы вредить отказались! Но власть над Римом отлична от власти над миром. Рим избрал Августа. Свою Римом врученную власть он не должен передавать ни мудрецу, ни герою, ни богу. А иначе – помни об участи Трои!

Что же Овидию как доблестному гражданину следует сделать? Пойти прямо в сенат и поведать о том, что он слышал... И вызвать возмущение, заговор против бога земного? Нет, он отправится к Августу сам и попросит одуматься. Но будет ли выслушан? Горе – как поступить, он не знает! Просить ли совета у других – у... богов? Но будут ли благожелательны? Благо богов – не то же, что благо для смертных. Уже он усвоил... Слишком темно, ни отблеска света. Кликнуть огня? Отчего же он замер? Там, на стене, возле дверного проема, фреска – Аврора... как будто она шевельнулась? Он ясно видел движение! Будь он потрусливей, пожалуй, решил бы, что боги послали шпионить за ним; однако он храбр...

– Милый! Не спишь?

Дрогнула фреска и стала живым теплым телом, с кожей, слегка влажной под легкой туникой, тканой руками искусных мидиек, колени стыдливо к грубым ногам его прикоснулись, прихлынули волосы... Что же так робко ты просишь? Я твой муж! Ближе. Эта лента запуталась – прочь её! Пачкать заботами я не позволю белизну наших тел.

***

Ночь – обманщица и великое пугало; недаром все люди и звери, укрываются от нее в домах или в норах, за исключением хищников. Однако пройдет и она. Первыми проснулись птицы в деревьях, что усталой стражей стоят вдоль дорог, следом осел заревел, рыжеволосая девушка, чья рыжина, судя по коже, бровям и ресницам, не притираньем дана, а природой дарована, проспешила на рынок, из гостиницы слышно дребезжанье воды в умывальном тазу – рассвело!

Но слишком недолог ясного солнца черёд – уже клонится, утопая в закате; с царственного холма прислужник долу направился, нечто проверив под поясом. Если бы знал, по какому делу он послан, – что бы сделал? Возможно, предпочёл остаться бы дома или с моста броситься в Тибр.

Но прислужник не знал!

Миновав перекрёсток, свернул он налево, – так ближе; однако, напротив, думая путь сократить, в узенькой улицы русле крепко завяз. Несчастная капля, прохожий! В толпе больно толкают его; тут не избежать и удара под рёбра! Тотчас его получил... Насилу выбравшись, первым делом ощупал за поясом: футляр для свитка на месте? На месте... И, с облегченьем ругнувшись именем того бога, в храм которого шёл, он продолжил свой путь.

В это же время на другом конце улицы, продираясь локтями, вырвался кто-то другой и также ощупал себя, проверяя: всё ли при нём?

Хитрый Овидиев раб довольно поглаживал нечто, свернутое под хитоном. Дело исполнено, что бы потребовать? Овидий не скуп: друзья, пиры, цветы, песни... Лучше привратником быть у всадника, чем управляющим у вольноотпущенника. Ой-ой, как вспомнишь: жирный, с лицом, как пустой кошелек, вечно расходы подсчитывал, и за недостачу выпорол и на рынок отвел, спину едва заживив. Не попросить ли свободы? Ну нет, рано еще: не скопил покуда, сколько хотел, а свобода без денег горька, у нее босы ноги и брюхо подводит. С деньгами же она веселится и пляшет, как эта нимфа с упругими ляжками, что у нас на стене при дверях. Нет, о свободе и речи не может идти!

При входе пошлёпав сандалиями, раб появился. Овидий в атрии встретил его. Равнодушно пролмолвил: "А, это ты. Долго же ты исполнял, что поручено. Всё ли благополучно?" – "Господин, обижаете! Он даже не вздрогнул. Будь на моем месте кто-то другой..." – "Ладно, ступай. Вот награда тебе за труды". Раб за дверью скривился, потом улыбнулся и поцеловал кошелек.

Овидий за дверью вздохнул и на ложе в изнеможенье присел, оставя свиток. Горела жаровня. Что делать дальше? Не поручить ли свиток обратно подкинуть? Что в нем прочитает – должно быть, невинное что-то и благородное, песню о высшем или трактат о богах, достойные Августа. Кто он такой – богу земному не доверять? Из доброго может ли выйти худое? Нет, возвратить! Сейчас же позвать обратно раба! Но прежде он убедится... Так вразумлял себя полный сомнений Овидий. Длинный свиток развил. К нему наклонился; быстро взглянул; не поверил; в другой раз поглядел; увидел то же, что было раньше, – не изменилось. Быстро Овидий на пламя жаровни свиток швырнул, и он зашипел, прогорая сперва посредине, затем до краев белый огонь добежал, охватил и оставил горсть пепла. Развеять – и нет следа от послания богу небес от бога земного. Нет и быть не должно.

Что же сказали ему письмена? Был ли то договор о предании Рима в руки чужие? Или другой документ? Не был. И не стояло письмен в этом свитке. Ни единого, кроме пятна бурой крови.

Вечером того же дня Овидий уехал на Эльбу, в поместье друга, куда зван был давно, да не мог выбрать времени. Знал бы, как благодатно на острове, – в душном Риме бы он не искал приключений. Как отвратителен запах римской толпы по сравнению с запахом моря! Беседы тенистые долгие под оливами, полными гладких, не до конца еще зрелых плодов; по вечерам – цитра и арфа. С грустью теперь вспоминать будет он быстротечное время исчезнувшей жизни. Ведал бы – сжал бы в ладонях палевый душистый соленый и скромный вечер – не отпущу! Все напрасно. Легче звук уловить от струны, пригашённой ладонью арфиста. Так отпусти, будь мудрецом, не играй с судьбой, что тобой забавляется.

Солнца повозка, в конном пару и поту, за полдень мерно влеклась, когда лодка всплеснула у берега. Через прибой, в три широких шага, скользя по дну сапогами, на остров явился гонец. Высоко на мысу белела вилла. Там Овидий с другом кости метали в игре, и ставкой на кону у них песня была, и каждый хитрил, норовя проиграть, чтобы порадовать друга новой, неслыханной песней. В двери два гулких удара – раз и второй – чуть не пробили дыру: здесь, на Эльбе, верят друг другу и двери некрепки. Шаги столь же были увесисты, и белый хрупкий песок с кожи сапог на изукрашенный пол осыпался. Овидий привстал от блистания шлема.

– Всадник Овидий – ты? Собирайся. Тебя требуют в Рим.

Из обвисших складок выпав – неведомо как задержалась – игральная кость звонко упала и прокатилась под ложе, где сумраку показала торжествующие шесть очков.

В лодку, бедного, его усадили, не спросив о желании; не было мелкой монеты, чтобы оплатить перевоз – ничего! и так повезли. Центурион следил, злющий, как пёс, которого ненадолго с цепи отпустили, а скоро посадят опять, вот он и спешит показать, что не последний на свете. Берега не видно, а шум над водою стоит. Скоро пристанут к Италии, а там уже – мимо болот – в Рим.

На вершине холма Палатинского дом – скромнее многих других. Овидию не дали зайти к себе и переодеться, и таким, каким с моря явился, он осторожно ступал – боялся запачкать полы. Голову низко склонил перед входом, и солнце через отверстие в потолке двумя ладонями обняло его воинский, узкий, скульптурный затылок. Так, в поклоне, начал приветствие, длинное, как все титулы императора Рима. Август махнул рукой: что для него славословия! Перед ним громоздились свитки: низкий стол они усыпали, разворачивались у императора на коленях, свивались в ногах. Дрожь охватила Овидия: несчастному привиделась мысль, что проклятый свиток явился из пепла, размножась, чтобы вернее его погубить. Август был как будто еще теплей, чем обычно, одет – горло обвязано серым платком. Старческие веснушки пятнали усталую кожу.

– Милый Овидий, – двинув морщины по лбу, начал Август, – я знаю, ты был у себя в Сульмоне судьёй. Вот гора спорных дел; прошу, рассмотри, дай совет.

– Август, я давно удалился от дел.

– Это неважно; в Сульмоне тебя до сих пор поминают добром. Так приступай же, не медли.

Овидий, словно гада за хвост, поднял свиток, ближайший к нему, прочел и не понял ни слова: читали глаза, ум пребывал в стороне, вместе с Августом комнату мерил шагами. Нет, прочь! Вчитавшись, он догадался: речь шла о наследстве, рассорившем братьев. Дело нетрудное: такие случалось ему разбирать, он припомнил даже номер закона. Что в других свитках? Вдова безутешная просит пособия, так, а вот и сироты, плачут и воют без помощи близких. Вот дела об убийствах – сколькими способами, исхитрясь, можно жизни лишить человека!

– Ну что же, добрый Овидий? Какой ответ ты нашел?

– Ответы готовы. Вот, о наследстве. По уложенью цивильного кодекса...

– Постой. Ты проницателен. Дай мне общий ответ.

– Но между делами нет общего, и различны законы для каждого случая.

– Так ты не заметил?

Овидий не смел замечать. Виновному – разве можно возвысить свой голос? Суровый судья перед ним возвышался, расправил одежду, степенно сел в кресло, его голова светилась, как хрустальная сфера, мудростью и сединой.

– Помнишь, Овидий, иссохшие руки войны, когда убивали – брат брата, двое вчерашних друзей объединялись на третьего? Я прекратил гражданские войны, я утвердил благочестие, отстроил Рим – думаешь ты, для себя? Молодость тратил на заседанья, походы, дела – её отдавал ради Рима, ведь Рим даровал мне жизнь. Нынче закончен мой труд, скоро готовлюсь уйти. Кто же за мною? Вынесет ли он этот труд, так, как я выношу? И не пустит ли прахом по воле ветров пустомыслия все, что накоплено мной? Не вижу преемников, пусто. Сам развратил и расслабил римский народ благоденствием.

– Овидий, что ты наделал! Погубил мои замыслы? Были они велики: римлян избавить от власти зловещего Орка, мёртвым жизнь даровать. Золотой век я возвратил бы на землю, чтобы с богами, как с равными, мы разговор повели. И так было бы! Поздно, Овидий, поздно тебе о прощенье молить!

Овидий молил бы, однако не мог. Против него восстал его безрассудный язык: приклеился к нёбу, отгородясь частоколом зубов, и прочно там пребывал – то ли умер от страха, то ли предсмертно решил возгордиться. Где серьёзен проступок, там гордости нет. Овидий наклонил свой тонкий, резкий, как в юности, смуглый затылок под меч – если он неизбежен.

– Два дня на сборы – и в ссылку. Место назначу я сам.

Так мановением пальца справедливого бога ввергся Овидий в хладную, словно медуза, пучину. Громы с небес били в нее стрелами в водовороты, откуда всплывали щепки – осколки разбитого днища, и позолоченный кубок, и полотнище, чёрное пурпуровым шелком, вздувалось крылом от морского чудовища, увлекая на дно – однако Овидий тем же перстом божества был спасён, вытащен на берег, предписанный с этих пор для него навсегда.

О, что он наделал? Раб, дитя, слабоумный – если бы он был всеми троими, и тогда б опрометчивей не поступил. Сам, своими руками сжег вечную жизнь – пусть показалась ему омерзительной, не все полезное бывает красиво! – задушил век Сатурна, утопил вековую мечту. Вместо бессмертия вся его незавидная участь – яма в десять локтей, да еще промерзшая вечность, откуда тень его будет взирать, пригорюнясь, на эту морскую равнину – постоянно, как волны накатывают и отступают, снова и снова, всегда и всегда.

Римлянин родом, Овидий, по берегу долго бродил, увязая в песке, но берег был пуст. Пора бы вернуться, да он не успел до заката. Солнце село мгновенно. А не помешает вам знать, что он в ссылке оставил привычку поздно вставать и засиживаться за полночь. Чтобы напрасно не тратить огня, ложится засветло, и смотрит сквозь дыры в крыше, как вечер синеет и угасает, а ночи не видит – быстро заснет. Лучше было её не видать! Она столь страшна, а в особенности – вне прибежища из ракушечника и глины, где на ощупь знакомы кувшин и кровать, где спится уютно и даже, бывает, его посещают приятные сны.

Глазам нет ни проблеска света, нет опоры во тьме, под ногами скрипящий песок и дыхание водной стихии по гальке.

Но боги не покидают того, чья надежда на них. Глазам, ослеплённым тьмой одинокой беззвёздной, явился вдали клочок света. Что там – светляк? Чем ближе, тем ярче, красней и теплее. Нет, есть и ему благо в мире! Спасён! В слабом ветре, налетающем с моря, костёр широко расправил свое пламя и в воздухе прыгал, рождая отсвет в прибрежных камнях. Возле него человек, укутанный в плащ с капюшоном, грел, протянув, длинные руки.

– Здравствуй, неведомый! На пустынном ночном берегу твой костер животворительней солнца.

– Так! И поистине царских обедов изысканных стоит скромный мой ужин. Путник! Вкуси от вина и оливок!

– Благодарю. Вино молодое кисло, но бодро. А что за плоды у тебя? Вкусом они подражают, кажется мне, не оливкам: слишком тверды и солоны, как железо, язык холодящее.

– Это бессмертья плоды. Хочешь – отведай еще.

– Благодарю, больше не надо, я сыт.

– Отведай, Овидий. Сначала невкусно, потом пристрастишься, яства земные отвыкнешь вкушать в сладких садах Гесперид, из-за железной травы недоступных для смертных.

– Нет.

– Подумай: ты отомстишь. Не справедливо ли будет тебе получить то, в чем отказано Августу?

– Кто я по сравнению с цезарем Августом, победителем, благочестивейшим и величайшим, чтобы из рук твоих преблагодатных дар принимать? Он сумел бы, а я что-то трушу, признаться. Нет – мой последний ответ.

И неведомый, гневно плащ в костёр отшвырнув, отступил и унёсся на север. Там его постоянное место. Не станем больше его поминать, чтоб не накликать беды.

А Овидий, оставшись один, мирно дожил свой век. А мы замолкаем: более нам ничего не известно, за исключеньем того, что добрыми славен делами на благо окраин великого города.

Есть ли плохое, чего не нашел бы он в этом краю? Вода пополам с лихорадкой, ночью озноб под крышей, через дыры в которой проливаются дождь и звезды, сердцевина полудня томит зловонием тухлой сельди, стрелы варваров, как зуд комаров. Здесь не вьется лоза вокруг вяза, роза в саду не цветет, чеснока на похлёбку – и то не сыскать.

Узнайте, что сделал Овидий. Крышу он починил, накрыв её стройно соломой. Воду в степи обнаружил и вырыл глубокий колодец, небо в воде отразив: пейте небо, припонтийские жители! Но главное дело его: что, горюя, Овидий по берегам, диким, как выводок ос разъярённый, насадил в припонтийской земле розу, виноград и чеснок, Риму великому путь пролагая на Север. Вот за что его чтут и поминают в легендах.

Не смейся, посланец сената! Мрамор не вечен, подкосятся храмов колонны, вечно лишь то, что растёт, произрастая из прошлого в будущее. За это слава Овидию!

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)