ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Приключение партработника

Приключение партработника

Управлять страной непросто. Особенно для тех, кто никогда раньше этого не делал.

А особенно для тех, кто берётся управлять такой страной, как Румыния…

В феврале 1990 года или чуть позже лидеры Фронта Национального Спасения обсуждали политическую ситуацию. Кажется, первой в повестке дня стояла подготовка к выборам – первым после падения социализма. Заседание происходило в стенах Дома Народа – последнего подарка румынскому народу от Чаушеску. Это он, посмертно названный диктатором, с любовной тщательностью строил свой величественный замок и, вероятно, достроил бы, когда б не революция. Румыны же об этом архитектурном великолепии совсем не мечтали. Они чохом променяли бы его на круглосуточное электричество, мясо в магазинах и горячую воду каждый день. На фоне бытовой неразберихи и мрачности зимних очередей многих раздражал этот белоснежный торт, ради которого пустили под снос не один исторический квартал Бухареста.

Ведь по снесённым кварталам проезжали когда-то кареты знаменитых людей! Там восхищали парижским изяществом невысокие особняки; там некогда во снах чьего-то детства кипели белоснежными лепестками абрикосовые деревья; там пёстрые одноэтажные лавчонки торговали такими восхитительными вещами, как медные керосиновые лампы, скрывавшие в сердцевине джиннов, и леденцы на палочках…

Но под силу ли какому-нибудь волшебнику вернуть обратно эти дворики и особняки, заставить цвести лепестки облетевшего детства? Увы, не получится! Значит, кто бы ни построил Дом Народа, надо использовать эту махину. Пусть даже недозавершённую.

Однако использовать – не значит освоить. И не одному, и не двум участникам февральского собрания мурашками пробирался под кожу неуют чуждого места. Полы из ледяного, точно каток, мрамора. Потолки – далёкие, как Сатурн. Византийски-строгий орнамент панелей из вишнёвого дерева. Ввысь устремлённые ракетами коринфского ордера колонны. Театрально-багровые занавеси и призрачно позванивающие наедине с собой хрустальные люстры. От пространств, где между одной и другой дверью вмещались часы ходьбы, растревоживалась агорафобия.

Для кого всё это строили? Для гигантов? Для титанов?

Да, покойный диктатор хотел видеть соотечественников исполинами. Величественными. Мраморными. Которых не победит никакая сила – потому что невозможно пролить кровь статуи.

А на смену ему пришли – люди. Обычного роста. Не все красивые. Способные кутаться от холода в унылый зимний ширпотреб. Видевшие в недавние декабрьские дни кровь – на улицах румынской столицы. А тот, у кого хоть раз под ногами на асфальте расползался чёрно-красный ручеёк, больше не сочтёт себя мраморным или железным. Пусть даже кровь не его – такой человек навеки ранен своей уязвимостью.

Разве удивительно, что слишком неловко ФНСовцам было заседать в этих, не ими и не для них построенных, стенах?

Тем не менее, человеческая дерзкая природа брала своё. Заспорив, перестали прислушиваться к позваниванию люстры и настороженно задирать головы к потолку. Схлёстывались в дискуссиях. Азартно разбирали сложившиеся силы: демократы, националисты, монархисты… Поминали права национальных меньшинств: венгров, болгар, цыган…

– Ещё одних забыли, – подал голос из угла один из самых молодых участников (ему было не больше сорока). Прежде он внимания к себе не привлекал. Высказывался кратко и желчно. Тщедушный, как сушёная рыба. Костюм тоже цвета вяленой трески. Многие понятия не имели, кто это, откуда взялся и за что предпочитает голосовать. Единственное, что его выделяло – резчайшие складки от крыльев носа до заострённого подбородка, впечатанные в смуглое лицо. Они навевали мысли о неизбывных многовековых страданиях народов Восточной Европы, из-за чего западные корреспонденты любили фотографировать этого странного молчальника.

– Кого же мы забыли?

– Не-мёртвых.

– Кого-кого?

– Ну, вампиров, – слегка надменно уточнил он.

Все с готовностью рассмеялись. Готовность к смеху объяснялась двухчасовым обсуждением темы, к веселью не располагающей. Вообще-то повестка дня уже кончилась, и собрание можно было закрывать. Но привычка долго заседать – так же, как привычка развеивать несанкционированным смехом заседательную скуку – это наследие социализма, от которого не так-то просто избавиться.

– Это вы кого имеете в виду? Называйте уж сразу по именам, если обвиняете в кровопийстве!

– Я не знаю их по именам. Но их очень много, и они злы.

Становилось не смешно.

– Вы говорите о сторонниках Чаушеску?

– Я говорю о тех, которые умерли, но продолжают жить и по ночам высасывают кровь из людей.

На данном этапе можно было вызвать санитарную машину и прихлопнуть эпизод до его начала. Но свихнувшийся на почве вампиров член ФНС – плохая реклама для правительства. К тому же ускорение событиям придал Мирча Динеску: как поэт он питал склонность к сверхъестественному.

– А вы что же, судите о вампирах по специальной литературе? Или на основании личного опыта?

– Опыт есть. Довелось кое с кем встретиться лет десять назад.

– Что же это была за встреча?

– Рассказать? Я до сих пор никому, даже родной жене…

– Расскажите! Чего там, рассказывайте!

– Это случилось, как я уже сказал, десять лет назад. Я тогда работал в райкоме уезда Арджеш. Приходилось много ездить по колхозам. Тяжело было, к тому же камни в печени от тряски царапались, но я не жаловался. Наоборот, всегда рад был возможности побывать в каком-нибудь дальнем селе… Видите ли, по образованию я филолог. Отлично учился, надежды, что называется, подавал. Это-то и погубило мою научную карьеру! Отличников всегда нагружают общественной работой. А я так уж воспитан: из кожи вылезу, но исполню всё, что поручено… В общем, из-за этой проклятой старательности на пятом курсе меня выбрали секретарём комсомольской организации института. Потом предложили вступить в партию… Дальше – больше, и опомнился я, только простившись с филологией навек.

С одной стороны, лучше так, чем прозябать в школе. Но с другой стороны, долго ещё мечталось о диссертации. Корни глаголов латинского происхождения в областных говорах – представляете, какая тема! Так что, бывая в самых захолустных колхозах, пользовался каждой возможностью поговорить с крестьянами, открыть для себя новые особенности региональной лексики…

– Представляю, какой лексики можно наслушаться в колхозах, – поправила роговые очки величественная дама в красной вязаной шали поверх пальто, смахивающего на шинель. – И латинской, и славянской, и турецкой… Должно быть, открыли для себя много нового и непечатного?

– Уважаемая госпожа, – носогубные складки стали ещё резче и ироничнее, – мат – не самое отвратительное в нашем языке. Разве то, что ещё недавно печаталось во всех газетах, лучше непечатных слов? "Полноводный Дунай разума", "немеркнущее национальное достояние", "светоч реформ"… Так и хотелось – выругаться матом! Очистить воздух…

Да, ну это легко сказать сейчас. В то время я такого и подумать не мог об официальной пропаганде. По правде говоря, вообще о ней тогда мало думал. Как и о матерной брани. Это всё проскакивало мимо, не задевая души. А душа влеклась к глаголам латинского происхождения. К позабытым обрядам, чудесным народным песням, таинственным легендам, которые только и поджидают пытливого собирателя где-то в глухих местах.

Так вот: как-то раз в одном колхозе я задержался допоздна… Не пил, сколько можно повторять, не пил! Сказал же: больная печень. Из-за этого обо мне шла свирепая слава: мол, ездит по району с инспекцией такой неподкупный партработник, взяток не берёт, напоить-накормить его как следует и то не получается… В общем, когда закончил проверку отчётности, было уже часов одиннадцать. За окном с белыми занавесками – тьма. Один крестьянин… как же его звали? Лунгу вроде фамилия, а может, и не Лунгу… А звали как будто бы Лукрециу, или Ефтимие, или Андрей… Ладно, пусть будет Лунгу. Так вот, этот Лунгу вызвался отвезти меня на своей телеге до станции.

– Он был вампиром! – азартно предположил Петре Роман, будущий премьер-министр.

– Да погодите! Не перебивайте, я и сам собьюсь. Так отчётливо помню, что слова на ум не приходят. Телега на ухабах трясётся, ночь августовская тёплая, тёмная, дождём пахнет – то ли дождь кончился, то ли собирается, то ли задержался где-то вдоль обочины в траве. Красная ленточка, которую в деревнях на сбрую от сглаза привязывают, полностью пропала из вида. Еле мелькает серо-жёлтая, в темноте светло-серая, лошадиная спина. А у Лунгу лошадь была так себе: усталая, знаете, крестьянская коняка, флегматичная, которой ничего в жизни не мило. И вот - ни с того ни с сего эта доходяга останавливается. И не просто так, а - хрипит, дрожит, норовит брыкаться! И – женский голос, как колокольчик:

"Добрые господа, возьмите меня к себе на телегу. Я ножку занозила, ходить больно".

Как раз тучи, как по волшебству, растворились и выпустили луну. Не совсем полную, но светила неплохо, примерно в тридцать ватт. И видим мы с Лунгу – перед нами девушка. По-деревенски повязана платочком под самый подбородок, одета во что-то длинное, белое, вроде платья, но и не совсем платье, какой-то кусок холстины, а поверх него – тулуп мехом внутрь, хоть и лето на дворе.

Разглядеть я её, конечно, во всех подробностях не разглядел, но что-то в ней сразу меня ударило. Что-то жалостное и вместе с тем вроде бы как отвратительное. Она больна? Разговаривает как-то по-детски… Вернуться, что ли, устроить местному начальству выговор: кто это у вас по дорогам бродит? Больные? Побирушки? А вдруг она заразная? Особенно меня насторожило, что Лунгу отодвинулся на другой край телеги и стал кричать:

"А ну пошла! Катись подобру-поздорову! Пошла прочь, кому сказал!"

Кричал он так грубо и громко, что я смутился. А вдруг ей действительно плохо? Где наша совесть? Где человечность? Говорю Лунгу:

"Зачем ты так? Давай её возьмём."

"А ты не мешайся! Телега моя, кого хочу, того и сажаю."

Тогда девушка спокойненько так произнесла:

"Телега без коня не едет, а конь твой никуда тебя не повезёт".

И точно – коняга стоит как вкопанный, весь в мыле, дрожит так, что шкура по нему ёрзает, и ни на кнут, ни на ласку не поддаётся. Лунгу увидел, что ничего поделать не может, и сквозь зубы разрешил ей сесть. Она так легко, понимаете, изящно, невзирая на тулуп, вскочила на телегу – я подумал, что взлетела.

Так вот, Лунгу впереди, нахлёстывает коня, который разошёлся и бежит вовсю с полной скоростью, а мы с ней – сзади. Девочка – то есть девушка – была такая бледная, что лицо светилось само по себе, как вторая луна. И знаете, отвращение моё как-то рассосалось. У неё были удивительные брови, вовек ни у кого не наблюдал настолько устремлённых к вискам бровей. И особенная, умильная форма губ – у лисиц такое выражение мордочки, загадочное и как будто они всё время исподтишка улыбаются. Не сказать, чтобы самая красивая из тех, кого я встречал, но – очень, очень! И опять же, лунный свет… Спрашиваю:

"Вы местная? Из какого колхоза?"

"Местная, местная. Местней не бывает. Я давным-давно тут живу, от тех деньков, когда вас тут и в помине не было, а дом мой там, в горах, наверху…"

Стоило только прислушаться, как тут же отчётливо зазвенело для меня в её выговоре что-то неуловимо постороннее – и в то же время забыто-родное… Скорее, архаичное. Не так ли звучала наша речь сто или даже больше лет назад? Брезжило в ней затерянное в горах глухое селение, куда не провели даже электричество, где вместо телевизора сами поют песни, где по праздникам расстилают во дворах вышитые полотенца…

Представляете, как я обрадовался! А вдруг на телегу запрыгнул мой шанс написать диссертацию? Какое же это сокровище – наша родная румынская речь с её латинскими корнями!

Но Лунгу это не растрогало:

"Вот и убирайся к себе домой, бедолага. Мы тебя не трогали, и ты нас не трожь."

Она усмехнулась завитком своих лисьих губ:

"За что он меня гонит, за что обижает? Разве я так уж дурна?"

"Ничего подобного, – говорю я, – вы очень красивая."

И хотя говорю это искренне – ну, почему бы не сказать приятное девушке, – откуда-то чувствую, что говорить-то мне этого не стоило. Будто в незнакомом обществе отмочил бестактность. И всё-таки не в силах удержаться.

"И тебя, милый витязь, похаять нечем."

И глаза опускает. Веки белые, как два дополнительных полулуния – на земле, не на небе… Понимаете, не то, чтобы я влюбился с первого взгляда или что-то такое же романтическое – нет! Завораживала – и заморачивала – её необычность. Среди строго размеченных колхозных полей она была – ну как если бы вот здесь прямо перед нами из этого мраморного пола выросло за считанные минуты неизвестное растение. С очень белыми или очень красными цветами. Ботаник ведь не может не попытаться установить, откуда оно взялось? Вот и я не мог…

"Я еду на станцию, но если вы не против, мог бы вас проводить. Из какого вы колхоза?"

"Проводишь, – отзывается она, – проводишь. Но сперва дозволь тебя хоть единый разочек поцеловать. Ты мне тоже по сердцу пришёлся, мой сладенький."

"Не позволяй!" – кричит Лунгу.

Нутром чую, дело плохо: теряю партийный авторитет перед колхозником и выставляюсь полнейшим ослом перед женщиной. Но не целоваться же с ней, в самом деле! С бухты-барахты, на телеге, здесь? Какими словами объяснить, что мой интерес сугубо научный, филологический?

Пытаюсь перевести разговор в другое русло:

"А насчёт ноги – это вы нас обманули, да? Нет там никакой занозы?"

Она вроде бы оскорбилась:

"Миленький, да неужто бы я тебе лгать стала? Хоть и стыдно мне напоказ выставлять то, что девице прятать полагается, да коль не веришь – на, смотри!"

И с этими словами задирает подол, или что у неё там было… Сознаюсь – нагнулся. Занозы никакой не заметил, а вот ножка была идеальная: с длинненькой щиколоткой, с вытянутыми тонкими пальчиками, ровными светлыми ногтями. Странно: совершенно изнеженная, аристократическая нога! Гладкая кожа, ни следа мозолей… Словно её обладательница ходила по воздуху, а не по земле… И ещё существенный момент: сами представляете, чем могут благоухать деревенские ноги, тем более босые! Так вот, от этой не пахло. По первому впечатлению, вообще ничем. А потом различаешь, слабенько так, но въедливо – точь-в-точь лилии. Причём не свежие, а давно срезанные, потрупневшие денька два в болотистой воде. Почему-то запах так согласовался с формой пальцев, что я даже не слишком по этому поводу удивился…

А пока я эту ножку созерцал, вдруг меня – цап за руку! И не в том главный ужас, что рука была ледяная, словно замороженная курица, а в том, что у этой куколки, у этой деревенской скромной девочки обнаружились когти! Причём, я вас уверяю, не длинные ногти, а на самом деле подлинные, натуральные когти, и она впустила их в меня, как рысь, а сама щёлкнула зубами возле моего горла. Я увернулся, но она всё равно меня держала плотной хваткой и… и…. не знаю, простите… сколько лет, а как сегодня…

Собрание, позабыв об актуальных вопросах политики, слушало рассказчика, как в дождливой Швейцарии Байрон и супруги Шелли слушали доктора Полидори.

– И как же вам удалось спастись?

– А вдруг не удалось?

– Она вас укусила?

– Господа, а если перед нами вампир?

– Да нет, при чём здесь – вампир! Я вам забыл сказать, что Лунгу всё шарил по карманам и за пазухой, да вдруг как заорёт:

"Вот! Нашёл! Чеснок! Чеснок! Целая долька! А пахнет как славно! Тут тебе и конец!"

Тут она захохотала, запищала, завсхлипывала. Вырвала из меня когти, спрыгнула с телеги и пропала. Только мелкое животное прошуршало прочь в траве.

Лунгу хлестнул лошадь, и понеслись мы во весь дух. Помню, у коня из-под хвоста летели яблоки – видно, у него от страха перед вампирами случилось расстройство желудка. Что до меня, то я решительно не знал, на каком свете я нахожусь, жив я или уже умер, и только зажимал следы от когтей. Кровь просачивалась сквозь пальцы, а стоило отнять пальцы, начинала брызгать фонтанчиками. Впервые за много лет я позабыл о своей печени – настолько, что даже обрадоваться этому не сообразил.

Таким вот жалобным образом кое-как добрались мы до станции. Там Лунгу перевязал мне руку моим носовым платком и отчасти объяснил, что же это с нами вышло. От него-то я и услышал впервые это слово: "носфыраць".

"Чеснока у меня, – говорит, – никакого нет. Наше счастье, что поверила."

"Как же ты поедешь обратно? – спросил я у Лунгу. – Может, переночуешь на станции?"

"Нельзя, утром в свинарник на смену заступать. Да меня она и не тронет: мне пятьдесят шестой год, а для них слаще молодая кровушка. И крестик на мне. У тебя, поди, нету?"

Если честно, я даже позабыл, в какую сторону крестятся, и едва не перекрестился с левой руки. Лунгу вздохнул снисходительно, как умеют только немолодые крестьяне, которым слишком много глупостей довелось повидать на своём угрюмом веку.

"Но как вы это терпите? Почему никуда не сообщаете?"

"Вот вы начальство, вы и разбирайтесь. Подайте докладную записку князю ихнему. Почему за своим контингентом не следит? Раньше, бывало, если пососут крови, то самую малость, и то во сне. Вреда от них не больше, чем от комара, было. А тут, будьте-нате – при светлой луне на чужую телегу запрыгивать, когтями руки рвать… Обнаглели, как цыгане!"

– Постойте, а что за князь? – нарисовался с вопросом корреспондент газеты "Тимпул". – Случайно не Дракула?

– Очевидно, так оно и есть.

– Бросьте! Быть не может!

– Почему? Ведь он наш соотечественник.

– А почему это он в Арджеше живёт, да ещё в горах?

– А где вы хотите, чтобы он жил? В музее собственного имени?

– Разыграли вас, как младенца! – подбил итоги краснолицый толстяк, который давно уже подпрыгивал на месте, излучая возмущение. – Наши крестьяне любовью к властям никогда не отличались. Зато артисты из них превосходные. Ваш же Лунгу всё это и подстроил! Предложил подвезти, подговорил девушку устроить маскарад. Незаметно пугал свою лошадь – например, исподтишка давал ей понюхать клочок волчьей шкуры, от чего домашние животные с ума сходят. Ведь после этого случая вы избегали навещать тот колхоз – я прав?

– Неужели думаете, я не подыскивал реальное объяснение? Всякое случается, не спорю. Но вот ранки от когтей все десять лет не заживали и в ту самую фазу луны, когда… ну, вы понимаете… начинали кровоточить. Заметьте, я ведь не монашка католическая, у которой появиться стигмам – раз плюнуть…

– Всё равно, – авторитетно заявил депутат Думитриу, врач-терапевт по своей первой, ещё дополитической профессии, – психоаналитик бы вам доказал, что вы не хотели их заживления, потому что влюбились в эту девушку и подсознательно желали сохранить след вашей встречи. Кстати, где ранки? Можно взглянуть?

– Больше нет. Зарубцевались.

– Как? Когда?

– Двадцать третьего декабря. Помните, я тогда входил в штаб восстания? Ну и вот… снова встретил её.

– Она что, тоже была членом штаба?

– Нет. Она была возле телецентра, в самой гуще… Поэтому я и говорю вам, снова говорю: не-мёртвые уже влезли в политические события! По самые уши влезли, поэтому нельзя, безрассудно не принимать их в расчёт!

Рассказчик страстно закашлялся. Продолжил не сразу.

– Я её не сразу узнал при дневном свете и без платка. У неё длинные чёрные волосы, а слева на шее, там, где сонная артерия… правильно, доктор?.. там глубокая засохшая рана, скорее похожая не на укус, а на разрез. А в остальном – ничем не отличается от живых. Она меня узнала…

– Поздоровалась? Помянула суровые колхозные будни?

– Сказала, что сегодня такой день, когда всякая тварь освобождается. Повела рукавом, и всё у меня зажило. Остались только рубцы. Вот, посмотрите.

Все скопом бросились смотреть. Рубцы, спора нет, имели место. Правда, старые. Белые. Ничуть не впечатляющие. Прямо скажем, невразумительные. То ли зверь оцарапал, то ли человек вилкой пырнул, то ли рассказчик попросту на забор с торчащими гвоздями напоролся.

Тем не менее, лидерам ФНС стало как-то знобко. Впрочем, легко списать эту реакцию на зимний холод, особенно явственный в Доме Народа. Трудно обогреть архитектурную пустыню бесчеловечных мраморных пространств.

А с недостроенной части задувало непреклонным ветром. Там, в абсолютной космической черноте, взмётывало белые обрывки строительного мусора нечто такое, по сравнению с чем ужасы вампиров казались милыми, уютными и патриархальными.

– Да, а на поезд я тогда всё-таки опоздал, – подал голос рассказчик. – На станции свет не горел, всю ночь провёл у фонаря, обняв его, как невесту. А наутро взял и уехал…

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)