ГОЛЕМ
Сломать руку в Карпатах - это иногда не так уж плохо

Сломать руку в Карпатах - это иногда не так уж плохо

Лирическое отступление Фотины Морозовой

Есть особенные места в каждом современном крупном городе. Места, которые заставляют вас останавливаться и вглядываться, замедлять шаг и восхищаться, задумываться и страдать. Вот и в центре Нью-Йорка вы отыщете необычно тихий, отгороженный от машинной суеты уголок. В этом уголке спрятан двухэтажный особняк, несхожий с архитектурным безумием небоскрёбов. В особняке на втором этаже, ровно в десять часов утра некогда румынский венгр, а ныне гражданин всего мира, некогда аристократ… таковым и оставшийся, - словом, небезызвестный Дракула окунает в чернильницу синтетическое перо, превосходно имитирующее гусиное и пишущее не хуже паркеровской ручки, и выводит первую строку своих мемуаров. Разумеется, бывший подданный Австро-Венгерской империи пишет по-немецки: французский язык слишком легкомыслен, по-английски невозможно со вкусом передать все подробности

Г. Хайнц, "Подлинные воспоминания графа Дракулы о самом себе"

Итак, с чего это всё началось? И как продолжалось...

Вероятно, и вправду в нас живёт частица дальних предков-кочевников. Об этом свидетельствует повальное пристрастие проводить отпуск в незнакомых странах, городах, местностях: пристрастие поистине удивительное. Маяться то от жары, то от холода, собирать на себя пыль в поездах и самолётах, подниматься в несусветную рань и ложиться спать не раньше, чем свалишься с ног от усталости, таскать на себе грузы, которых испугался бы вьючный осёл, преодолевать хитроумно расставленные препятствия в виде очередей и билетных касс ради осмотра достопримечательностей, которые можно было бы увидеть на фотографиях, не выходя из дома, – и это называют отдыхом? Непостижимое создание всё-таки человек…

А вот поди ж ты! Каждый раз, на вокзале с багажом, ожидая, когда на табло загорится нужная надпись, вы чувствуете, что вступаете в иную полосу своей жизни. Эти летние отдыхи – краткие обмороки, выпадения из тривиальной реальности в миры, которые никак не соприкасаются с ней. Отход от привычных очертаний в пользу неустоявшейся бродячей бесформенности. Время вне всякого времени.

И, швырнув свою набитую до отказа красную матерчатую сумку на кровать, топчан или койку, принимавшую так много постояльцев (точнее, наверное, полежальцев), что уже застыла в их приветливо-благостном неразличении, посмотрев на стену, украшенную нейтральной репродукцией в рамочке, заселив своими туалетными принадлежностями полочку под зеркалом, которое бесстрастно отражало сотни, тысячи лиц, – нетрудно испытать чувство временного освобождения от своего "Я", иллюзию, что всё рождается заново.

Не из-за этого ли чувства кочевники так любили путешествовать?

Тем летом – летом 1990-го – в неведомые до того Карпаты меня завлекла сущая пустяковина. Среди студентов нашей группы распространяли путёвки. Я была единственная, кто решилась взять этот плотный, с розовой полосой, пахнущий учебником квиточек. Советский Союз завис на грани развала, и в Карпатах к москвичам могли отнестись неласково. Но я рискнула. И обнаружила, что местные жители вполне доброжелательны. А прогноз погоды предвещает череду ясных дней.

В Карпатах, как известно, нет ярких, обязательных для осмотра достопримечательностей, наподобие лондонского Тауэра или римского Колизея, поэтому добычей туристического энтузиазма становилось что угодно. Разбросанный в горах домишки с каменным пространством двора перед крыльцом. Колодцы с так называемыми журавлями. Случайно промелькнувшая в чаще, поводя боками, настоящая живая коричневая косуля. Кустарники, травы и цветы с неведомыми названиями. Диковинное дерево лиственница, выставлявшее клубки сплетённых корней из отвесных песчаных склонов. Опираясь на эти корни, только и можно было преодолевать горные подъёмы и спуски, главное – автоматически определять, куда ставить ногу в следующий момент. Это у меня получалось как-то интуитивно, и от подъёмов и спусков я скоро стала получать удовольствие.

Экскурсоводы старались нас развлечь сведениями, имевшимися в запасе:

– Посмотрите направо, вы увидите, что за деревьями просвечивает церковь. Её недавно построили на деньги села. Половина крестьян в нём католики, а половина – униаты. Чтобы возвести две церкви, у них не хватило средств, поэтому они договорились: до обеда здесь служит поп, а после обеда – ксёндз…

– А вон там – видите крышу, покрытую рубероидом? – это дом моего шурина. С ним – с шурином – этой зимой приключилась история. Смотрели мультфильм "Падал прошлогодний снег"? Все смотрели? Ну вот, помните, как там жена посылает мужа перед Новым годом в лес, чтобы он срубил ёлочку. С моим шурином было примерно так же. Он взял топор, надел тулуп и пошёл в лес. Там выбрал подходящую ёлку и лениво так – тюк по ней попориком, тюк ещё раз… И вдруг что-то на него сверху как свалилось! Что-то большое и лохматое. И вцепилось в плечи. Он, конечно, заорал изо всех сил, бежит к деревне и думает, что у него на плечах какой-то чёрт урчит и рвёт на нём тулуп. Тулуп его и спас, но об этом позже. А его сосед сгребал у себя во дворе вилами навоз. И видит, что мимо него бежит мой шурин с рысью на плечах! Он, недолго думая, заколол её вилами… А разгадка вот в чём: рыси очень любят спать на деревьях, и одна из них, значит, выбрала ту самую ёлку. А шкура до сих пор у шурина висит на стене в доме. С дырками от вил!

– Обратите внимание на это нагромождение скал. В народе его связывают с именем знаменитого разбойника и народного мстителя Довбуша, или Добоша, как его ещё называют. Действовал на территории современных Венгрии, Румынии и Украины. После того, как в 1745 году Довбуш был убит, по приказу властей Австро-Венгрии его тело было разрублено на куски, которые захоронили в разных местах. Легенда сохранила память об этом событии и связала причудливые очертания камней с частями человеческого тела. Венчает природную композицию голова в шапке с пером – присмотритесь: орлиный нос… усы… этот камень носит название "голова Довбуша". Вот это – "рука Довбуша". Слева – "нога Довбуша". Это? Извините, среди нас находятся женщины и дети, поэтому скажу только то, что местные жители считают, будто эта причудливая скала изображает важную часть тела Довбуша… А если вы подниметесь вверх, то достигнете камня, который называется "сердце Довбуша". Согласно поверью, кто до него дотронется, тому простятся все грехи. Сразу после смерти Довбуша сердце было живым, но от людских грехов оно окаменело…

Я, единственная из всей тургруппы, если не считать пары-тройки мальчишек, взобралась всё-таки на самый верх этого природно-культмассово-спортивного массива. Вид оттуда открывался изумительный. А вот до сердца Довбуша дотрагиваться я не стала. Если верить рассказу, у знаменитого разбойника и народного мстителя было на совести столько своих грехов, что было бы просто неэтично добавлять ему чужие. И благополучно, даже не поскользнувшись, спустилась вниз.

Очутившись в долине, в благоустроенном корпусе барачного типа, построенного в этой глуши венгерскими рабочими, трудившимися на строительстве знаменитого соцлагерного газопровода, я добыла со дна пухлой дорожной сумки немецко-русский словарь, общую тетрадь (48 листов) и книгу с завлекательным заглавием по синей обложке. Кроваво-красным заглавием… Тренировка в языке плюс заработок. Позднегорбачёвская пора в СССР. Постепенное внедрение в стыдливое советское сознание такого понятия, как бульварная литература. На этот раз мне выпало переводить забавную книжечку, местами могущую сойти за роман ужасов – повествование о похождениях знаменитого вампира графа Дракулы в наши дни. Начиналось там с того, что граф пишет мемуары.

““Мои славные предки, позднее давшие начало роду Дракул, вступили в пределы Трансильвании вместе с гуннскими ордами. Семейные легенды именуют нашим родоначальником великого и грозного Аттилу, что, впрочем, никак иначе не подтверждается. Однако многие ли короли в состоянии подтвердить свои родословные, основанные на таких же легендах? Известно, что…”

Что… Что это? За шторой какой-то шорох! Съёжившись, граф скрывается под столом. Через минуту робко высовывается и на четвереньках подбирается к окну. Отодвигает край шторы, и на краткий миг в раму окна вплывает его бледное вытянутое лицо. Никого… Фу-у, пронесло! Беда миновала, пора вернуться к прежнему занятию. Но вернуть спокойное расположение духа нелегко…

Сколько можно его преследовать? Почему они не оставят его в покое?”

Несколькими страницами позже выяснялось, что граф скрывался вовсе не от охотников за вампирами: скорее, от охотников за сенсациями. Это они подстерегают тайные моменты жизни бывшего подданного Австро-Венгерской империи, а он вынужден скрываться, потому что, на самом деле, все расхожие представления о вампирах – глупости. Вампиры отражаются в зеркалах, пользуются проточной водой, не боятся ни чеснока, ни солнечного света, ни креста… Мало того, в крови они нуждаются время от времени, исключительно для поддержания своего бессмертия, а всё прочее время преспокойно питаются, как обычные люди. Почему бы Дракуле не развеять эти суеверия? Дело в том, что графу выплачивает немалые деньги могущественный концерн, специализирующийся на выпуске вампирской литературы и атрибутики, и поэтому кровно (в буквальном смысле!) заинтересованный в поддержании старых легенд. Дракула служит для них рекламой, своего рода символом, а хорош был бы символ, который обожает блюда венгерской национальной кухни, начинённые чесноком, посещает стоматолога, способен загорать и – позор! – страдать от расстройства желудка! Для журналистов, подкупленных конкурентами, напротив, лакомый кусочек – разоблачение концерна вместе с его вампиром… Перемежается основная сюжетная линия главами из упомянутых воспоминаний графа, среди которых были действительно навевающие жуть моменты, составляющие контраст с его теперешним жалким положением игрушки коммерческих сил. Всё мельчает, в том числе и вампиры! В конце, правда, обнаруживалось, что никаких вампиров нет, а мнимый Дракула на самом деле – самозванец-эмигрант, одурачивший и концерн, и его противников. И очень хорошо, и вполне оптимистично!

Местами, вникнув в смысл фразы, я откладывала словарь и смеялась: очень уж нелепым существом получился вампир в изображении австрийского писателя Гюнтера Хайнца! Признаться, я намеренно выбрала именно эту книгу – для этой местности, где меня должна вдохновлять на перевод сама природа. Ведь Дракула, всем известно, обитал в Карпатах и был венгром… или не совсем венгром… в общем, по Гюнтеру Хайнцу – он был венгром. Не знаю, подействовала природа или что-то другое, только за два часа я, незаметно для себя, перевела десять с половиной страниц текста – до начала следующей главы – и решила, что хватит. Пора в столовую. А после ужина, как извещало вывешенное на двери столовой ещё в обед объявление, на площадке массовых мероприятий должны состояться танцы. Поэтому к ужину я одевалась особенно тщательно, чтобы не пришлось забегать в корпус.

Вместо ставших уже привычными джинсов и футболки я надела голубое платье. Расчесала, выдернув заколки, свои рыжеватые волосы – были в то лето до пояса… Купленные перед поездкой и всего два раза надёванные серые туфли. Местный браслет из красных бус, которые тут называют почему-то "кораллами"…

На самом-то деле, полагая, что собираясь для танцев, я собиралась для своей судьбы. Интересно, зная, что меня ждёт, согласилась бы я изменить её? Сейчас – нет. Но, представляя всё в деталях, так предметно, как в наплывающем облаке воспоминаний, – нет, пожалуй, я бы ещё десять раз подумала, обвивая запястье коралловым, чтоб его, браслетом.

Я успела досконально изучить местность отдыха. Выйдя из ворот, попадаешь на широкую пыльную ухабистую дорогу, ведущую в маленький город, а с противоположной воротам стороны территорию огораживал лес. Вдобавок в самом начале леса имеется утоптанный пятачок, обнесённый проволочной сеткой. Это и есть танцплощадка.

Образы переводимой книги роились вокруг головы, образуя причудливые созвездия и соцветия. Досель мне ничего не было известно о вампирах – в советской стране эта тема игнорировалась. Намёки, разбросанные там и сям в предреволюционной литературе… кивки в сторону Байрона… "Упырь" нашего самого западного классика, Алексея Константиновича Толстого… теперь вот Гюнтер Хайнц – и перечень готов! Страшно весело. Но страшно серьёзен антураж: кровь – и бессмертие… Что-то в этом манило - привораживало до такой степени, что лучше казалось не вдаваться в подробности. Лучше отгородиться австрийской пародией на неведомый оригинал.

На танцплощадке я оказалась в числе первых. Все остальные, как ни обидно, были лет на двадцать старше меня, к тому же кавалеры пришли со своими дамами. Одна из дам – необъятная, с величавыми янтарными бусами, вторая – энергичная брюнетка, похожая на мулатку, беспрестанно постукивающая босоножкой по песку. О кавалерах сказать совсем нечего: в Карпатах они, потёртые и пузатые, скорей всего, оказались по профсоюзным путёвкам. Я сидела на узкой, в две досочки, скамейке (закатный воздух прохладно обтекал голые руки) и грустила: куда это я попала? И ради кого, спрашивается, нарядилась? Корпела бы лучше со словарём над своими вампирами! Вампиры – диковинные и привлекательные типчики, охотно познакомилась бы с одним из них! – подумала я и рассмеялась своим мыслям. Откуда взяться в современных социалистических Карпатах хотя бы завалящему вампиру?

Вскоре публики прибыло. Среди неё было немало местных парней и девушек, переговаривавшихся на своём языке, и хотя я его знала по книгам, в живой речи чувствовались нюансы, которых я не улавливала. Наконец, с опозданием минут на двадцать, из громкоговорителя, скрытого листьями дуба, обрушилась музыка, и мулатка с профсоюзным деятелем закружились – так неожиданно ярко и возвышенно, словно состояли в профсоюзе работников бальных танцев. За ними понемногу начали втягиваться остальные пары. Остальные, явившиеся самотёком, не спешили, присматриваясь в полутьме. Также и я. Во-первых, неизвестно, какой ещё кавалер подвернётся – вообразит себе чёрт знает что, а потом от него не отвяжешься. А во-вторых и в-главных, я... стеснялась. Не такой уж я специалист в деле танцев, честно говоря.

Впрочем, по мере того, как темнело и темнело, стеснение рассасывалось и рассасывалось. Когда последние лучи солнца провалились за лес, прыгали уже все, кто как умел. Свет не включали – не по этой ли причине? Но ещё вероятнее, сюда просто не было подведено освещение… У них же тут в смысле сервиса сплошное средневековье! Мелодии по мере потемнения становились всё национальнее и национальнее. Причём мало кто это заметил, просто мы стихийно, по зову сердца, стали образовывать что-то похожее на хороводы. И даже впервые приехавшие сюда отдыхающие выделывали туземные лихие коленца.

Что подумал бы о нас заблудившийся в лесу прохожий? Наверное, принял бы за толпу весёлых поселян.

По мере того, как темнело, опознавали друг друга по неуловимым признакам. Слухом, обонянием, осязанием. Зрение сохраняло только предшествовавший образ – неистинный и сомнительный, который дополняла новыми красками темнота.

Я даже не заметила, откуда взялся этот парень – я не встречала его раньше ни в столовой, ни в горах, ни на территории. Пришёл с местными? – странно, для местного жителя у него на редкость правильный, даже изысканный выговор. Лицо его мне тоже плохо запомнилось, я посмотрела в него только один раз, когда он меня приглашал – худощавое, с лёгкими усиками, мой ровесник; а потом, когда мы с ним танцевали, мои глаза приходились на уровне расстёгнутого ворота его белой рубашки. А танцевал он замечательно! Я вдруг заметила, что мы завладели вниманием аудитории, и те, кто сами не танцуют, смотрят на нас – именно на нас... Неужели? Ура, вперёд! Я твёрдо решила обставить мулатку с её профсоюзным лидером. Конечно, они были мастеровитее, но мы – кажется, мы необычнее… В чём заключалась эта необычность, я до сих пор поостерегусь выражать словами. Но, наверное, было что-то такое, видимое только со стороны.

Из гущи местных одобрительно донеслось: "О то ж файний легiнь!" – "Ну и красивый же парень!" Относившаяся к моему партнёру похвала отражённо осветила и меня. С того момента я поняла, что мы вместе.

Во время одного особенно необычного музыкального извива файный легинь меня подхватил и покружил, будто шутя, дёрнув за правую руку. В этот момент сквозь аплодисменты зрителей я расслышала какой-то треск. Обдавшись холодом, бегло ощупала браслет. Цел, не рассыпался. Всё в порядке! Совсем новенький, было бы жаль… Выяснять, что же треснуло, я не стала. По моему тогдашнему убеждению, беспокоиться стоило лишь о неодушевлённых предметах, ну и ещё о пожилых и малоподвижных людях, которые боятся подниматься в горы. Сама себе я представлялась предметом абсолютно цельным и неуязвимым. Правда, отчего-то заболело правое запястье, но это было всё равно, потому что танцы закончились. Отдыхающие побрели по корпусам. Ну, а мы, двое победителей, отправились прогуляться по территории.

Если там до сих пор растут кусты, шелестевшие в той ночи, и их не истребили, не выкорчевали и не срубили на хворост для растопки – они, должно быть, нас не забыли. Может, помнят факты биографии файного легиня даже лучше, чем я, потому что для меня его голос то и дело перебивала усиливающаяся боль в правой кисти и предплечье. Над корпусами, увеличенная линзой тёплой погоды, зависла полуоткушенная розовая луна. Он, оказывается служил в армии в России, оттого так правильно говорит по-русски… там же закончил электромонтажное училище… не уверена, что такие училища бывают, но мне запомнилось так… проклятая рука… потом был в Венгрии… нет, кажется, участвовал в строительстве газопровода "Уренгой – Помары – Ужгород" вместе с рабочими-венграми и научился от них венгерскому языку. В точности как персонаж переводимой мною повести, который отчего-то временно перестал казаться мне смешным. Он – то есть, он, тот, с которым я танцевала, – тоже знает много языков… О себе я рассказывала кратко, и только факты: моя истинная биография, протекавшая во внутреннем одиночестве, могла показаться либо слишком длинной, либо слишком странной… А то, что печатаюсь в нескольких газетах сразу, что пытаюсь заниматься переводами – это совсем не секрет... Ох, как же рука дёргает! Каждый шаг отдаётся, втыкает в кость раскалённый штырь. Может, если остановиться, присесть, станет легче? Но, как назло, ни единой скамейки вокруг!

Что мешало мне прервать наше ночное путешествие? Сказать: "Спасибо, я спать пойду?" Сейчас я не нахожу причины. Кроме одной: иррационально ясного понимания, что эта ночь ещё чего-то ждёт от меня. И если я не скормлю этого чего-то её разверстой над нашими склонёнными друг к другу головами звёздной пасти, то буду жалеть всю оставшуюся жизнь.

Наконец-то мы набрели на скамейку! Вблизи, на скамейке, в зарослях непонятно каких, но явно диких или одичавших в темноте растений тот, кто избрал меня, выявился огромным, пристальным, потаённым. Звёздная тьма померкла по сравнению с ним. Разговоры иссохли. И, делая то, что ещё осталось необходимым, как очередная фигура в танце, он взял меня обеими ладонями за щёки и так же внимательно, с проникновением языка, поцеловал.

Поцелуй оказался так жарок и горестен, что звёздная бездна схлопнулась, получив своё. А я вздрогнула, словно проснувшись. А? Что?! Где я? Кто рядом со мной? Где все люди? Позвать на помощь – никто не услышит… На помощь? Зачем? Никто не делает мне ничего плохого. И всё-таки - зачем рядом со мной этот чёрный, без лица? Почему он меня не отпускает? Чего ещё он хочет?

– Оставь! Поздно. Пора…

- Пора? Это почему это? Ночь вся наша.

- Но ты не понимаешь: соседка будет волноваться... Спохватится, пойдёт меня искать... Пусти руку, больно!

Не помню, как удалось вырваться. До корпуса попросила меня не провожать. Договорились встретиться завтра. Едва удалось достучаться до заспанной дежурной, неохотно отперевшей мне дверь: было двадцать минут первого, по местным меркам, кошмарно позднее время. Включив свет только в ванной, чтобы не тревожить соседку (разумеется, она мирно дрыхла, ничуть обо мне не волнуясь), я кое-как стянула платье, сбросила туфли и рухнула на кровать, в сон и бред.

Всю ночь за мной кто-то гонялся, или, может быть, это я кого-то догоняла, а наутро под одеялом вместо моей обычной правой руки обнаружилось красно-сине-чёрный вздутый обрубок бревна, и меня послали по ухабистой дороге за ворота, в городскую больницу. Там рентгеновский снимок показал перелом. Помню ясный-ясный, жёлто-зелёный, солнечный такой день за полуоткрытой дверью, в тот растянутый до тошнотной отчётливости миг, когда я, вопреки обычному своему оптимизму, не смогла отрицать, что дело дрянь. Придётся остаться в больнице. На сколько, неизвестно. Радио снова издевательски играло что-то национальное.

Файный легинь навестил меня в первой палате травматологического отделения. Сказал, что ходил, всюду меня искал, когда я не пришла на свидание, и кто-то ему сказал, что вот эта девушка сломала руку… Заурядный сельско-городской парень, отчасти всё ещё подросток. От ночной безвидности и тайны не осталось и следа. От него попахивало вином – принял для храбрости. Файный легинь ровно ни в чём не был виноват. Ведь он не ломал мне руку. По крайней мере, нарочно. Но при одном воспоминании о том вечере, и тех танцах, и тех кустах почему-то хотелось ударить его по голове гипсовой лонгетой, в которой покоилась моя пострадавшая конечность. Словом, мы расстались.

А после, приникнув к больничной подушке, я проплакала несколько часов. Не от боли – стоило переложить ответственность за свою руку на врачей, сразу стало легче… От обиды! Вместо гор, озера, леса – комната на десять человек, с потрескавшимися стенами, холодные компрессы, шина Бёлера… вы никогда не пробовали заснуть с приподнятой и согнутой рукой? такое впечатление, что мешают все конечности сразу… а впереди маячили несколько дней пребывания в больнице, пока не спадёт отёк, чтобы можно было наложить настоящий гипс. Седобровый хирург с внешностью отставника-военного утешал меня: "Деточка, то божий перелом!", – пытаясь уверить, что такие, как у меня, переломы заживают быстрее всех других и самое лучшее, что я могла сделать, – это обзавестись именно таким переломом. Всё равно я оставалась безутешна. Грядущее было черно.

Самое главное – что означает для пишущего человека утратить, хотя бы и временно, правую руку? Временная смерть. О переводе придётся забыть. И о вампирах, будь они неладны! Создавалось впечатление, будто именно они, оскорблённые Гюнтером Хайнцем, подослали ко мне своего агента, чтобы порочащее их произведение не появилось на русском языке... Но зачем же так радикально? Сволочи они, сволочи!

Но всегда наступает минута, когда слёзы иссякают. Глаза проясняются. И, утерев глаза, я увидела их. Таких же пациентов, как я, только карпатских жителей.

Моя история быстро облетела всю травму, обрастая хвостом слухов, и в первую палату началось паломничество. Мои подорванные силы старались восстановить, суя: кто – пирожок, кто – кусок домашнего сыра. Чтобы я не плакала, меня обучали народным песням, не подслушанным ещё ни одним фольклористом. Меня спрашивали, откуда у меня такое имя, каким нарекают девочек в этих местах. Я странна, должно быть, казалась им, чужеземка: со своей фигурой, со своей причёской, с остатками не до конца смытой слезами косметики на лице. Но они меня жалели. Меня, с моим божьим переломом, – они, с их страшными сельскохозяйственными и автодорожными травмами. Время моего отдыха было для них временем реальной битвы за урожай – страды от слова "страдать". Они не жалели себя, терзаясь только оттого, что тело, верное орудие и подсобный механизм, нарушило свою плавную работу в самую горячую пору. Но меня они жалели, потому что я была непохожа на них, а болеть вынуждена так же, как они. И ещё – потому, что я плакала, и потому, что заходил ко мне этот парень, а в сердечных делах – ой, Боже ж милый! – без страданий не обходится. Даже когда обходится без переломов.

Мне было немного неловко. Хотелось как-то отблагодарить этих добрых людей. Но чем может отблагодарить человек письменной культуры, кроме самой культуры? И как-то постепенно, в ответ на рассказы о храмовых праздниках и о том, какой у кого на селе поп, я принялась пересказывать для них то, чем я с трёх лет (если верить родителям) напичкивала свои зрение и память: "Песнь о Нибелунгах" и рассказы Честертона, "Собор Парижской Богоматери", поэмы Байрона, "Графа Монте-Кристо" и "Фауста"… мало-помалу втягиваясь в это неожиданно увлекательное занятие. В переводе на местный говор (который я уже слегка осваивала) и в применении к местным понятиям и нравам некоторые эпизоды становились сумасшедше смешными, другие обнаруживали недовыявленный в них при обычном чтении эпический размах. От авторского замысла, как правило, ничего не оставалось. Зато слушателям нравилось!

Я даже слышала, как некоторые из них распространяли услышанные сюжеты по принципу "испорченный телефон" или "передай дальше". И не исключено, что где-то в глухих отрогах Карпат, в сёлах, куда не подведено электричество, до сих пор распространяются похождения Эдмона Дантеса, с моей легкомысленной подачи ставшие народной легендой, растеряв по пути реалии французского XIX века. Её привезёт из экспедиции филолог и напишет по ней диссертацию, чем окончательно застолбит её принадлежность к фольклору.

Так меня впервые постигло знание, что между устным и письменным словом нет противоречия, искусственно культивируемого поисками стиля. Как устное слово способно быть записанным, так и письменное способна дать толчок возникновению устной традиции. К тому же, если вдуматься, что такое сам фольклор? Может быть, он – всего лишь трансформированные осколки того, что называют настоящей литературой - литературой, имеющей автора? Может быть, предания, сказания, легенды, сказки – это древние греки или учёные средневековые книжники, нацепившие зипуны, отрастившие бороды, но ещё силящиеся припомнить своё рафинированное прошлое, достижениями которого безотчётно пользуются? Не первичная почва, на которой растёт цветок, а удобрение, полученное из сгнившего цветка?

Ведь всё есть миф, и всё есть догадка, и почём знать, как оно было и есть на самом деле…

Именно там я обо всём этом задумалась. И за это благодарна Западной Украине с её неровным рельефом. Ведь благодаря перелому именно в то лето я, сама того не подозревая, сделала первый шаг к встрече с таинственным румыном Штефаном Берчану.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)