ГОЛЕМ
Страшная история

Страшная история

о том, как пионеры-кодряновцы отправились искать чашу царя Децебала и Штефана Великого,

а вместо чаши нашли Влада Цепеша, которого

никто никогда

не ищет

После такого подробного названия вряд ли стоит рассказывать саму историю, тем более что вся она, в общем, заключается в нём. Тем не менее, попытаемся расцветить эту скудную картину подробностями.

Пионеры-кодряновцы – словосочетание достаточно непривычное. Такой организации, собственно говоря, не существовало или, точнее, она не была зарегистрирована. Если мы решились дать ей такое название, то лишь потому, что она имела большое сходство с пионерской организацией, которая родилась после. В неё входили младшие братья тех, кто состоял в "Железной гвардии", а также яростно сочувствующие дети и подростки от восьми до тринадцати лет. Голоногие, спортивные, умелые, они выгодно отличались от неорганизованных маменькиных сынков, и родители были не против, чтобы их чадо водилось с такими товарищами вместо того, чтобы слоняться по улицам с риском попасть под лошадь или автомобиль или связаться с дурной компанией.

Тем летом они расположились палаточным городком в одной из долин Нямецкого уезда. Взрослые члены семей охотно отпустили их под попечение вожатого, друга самого Корнелиу. Этот светловолосый крепыш был всем хорошо знаком и зарекомендовал себя с положительной стороны. В курении и беспорядочных связях замечен не был.

По карте Европы уже стремительно бежали потёки опрокинутого кем-то хмельного напитка. Ломались границы. В предгорьях Карпат скоро протянут колючую проволоку. Дети купались, соревновались в беге, играли в салки и в футбол и готовы были отдать жизни за Родину так же легко, как поднять флаг своего отряда. В свете грядущих событий нельзя не признать, что это было очень верное воспитание.

По вечерам вожатый рассказывал им смешные или страшные случаи из своей жизни, а также из жизни страны, предания, сказки и легенды. Одна из них запала в душу тем, кто вдыхал шелест садов Молдовы.

Читать легенду

Можно себе представить, сколько мальчиков в эту и последующие ночи не вставали ночью по нужде в отхожее место, а терпели до утра или выбегали не дальше ближайших кустов, чтобы ненароком не повстречать безголового царя Децебала! Но были и другие последствия... Неожиданно часть детей обуяла сыскная лихорадка, грозя перекинуться и на остальную часть сообщества. Ведь они сейчас находятся на той земле, где – совершенно точно! – сражался и умер Штефан Великий. Может быть, о чаше и не всё правда (по этому поводу возникали расхождения, завершавшиеся драками), но если раздобыть чашу... если её раздобыть... то что? Историческая ценность... национальная святыня? Сияние... и ничего больше – что-то необычайное, удивительное! Только вот где искать последний замок Штефана Великого? Вожатый, конечно, запретит, но разве мы без него ничего не сумеем?

Вожатый был втайне рад, вызвав тот эффект, которого добивался. Он был из тех, кто принял близко к сердцу случайно брошенное слово профессора Ионеску о крестовом походе детей. Разумеется, он кое-что прибавил к известному преданию о чаше князя Молдовы, но, обладая пылким воображением, сам почти поверил, что ни в чём не изменил истине, а напротив, раскрыл её.

Единственное, в чём он твёрдо не сомневался: чаша действительно существует. Это румынский Грааль, скрытый мглою веков. Только истинные провидцы - такие, как Ионеску - способны прозреть сквозь мглу частицу её подлинного блеска. Если добыть чашу, победа "Железной гвардии" свершится сама собой, словно по мановению руки. Бескровно или малой кровью - неважно. А он... он ни словом не обмолвится о том, кто на самом деле добыл чашу. Ему достаточно будет стоять в строю, плечо о плечо с такими же, как он, юношами в зелёных рубашках, и пусть звучит голос Корнелиу, поздравляющего их с победой, и пусть бежит над ними быстрое предгрозовое небо и развевается знамя... Тут мечты вожатого застопоривались, потому что это было так прекрасно, что оставалось только умереть, и больше желать было, по существу, нечего.

Теперь пионеры в свободное время бродили по окрестностям, выпытывая, не знают ли нынешние жители Буковины каких-нибудь переданных от предков легенд о каком-нибудь неизвестном замке. Крестьяне отвечали охотно, но невнятно. Замки помещали в разных концах и углах Молдовы. Однажды в ранг неизвестного замка была произведена Путна.

– Но этого не может быть, – серьёзно и напористо объяснил невежественым хранителям народной мудрости толстый Мику. – В Путне мы были, там похоронен князь Штефан, но чаши там никакой нет.

После чего следопытов едва не побили веником и велели идти учить уму-разуму кого-нибудь другого, кто об этом просит.

Да, кстати, не будет излишне упомянуть, что в процессе поисков из массы пионеров выделились трое, которые самочинно назначили себя самыми главными – причём не зря, потому что против этого никто не протестовал, и даже вожатый (к этому времени дети успели ему во всём признаться) поддержал это назначение. Первым (и главным) среди них оказался Чезар, который лучше всех разбирался в международных делах. Его старший брат был легионером. Вторым явился упомянутый Мику; над его толщиной никто не смеялся, потому что он был способен сбить с ног любого силача. Третий – Дан: не слишком сильный и не самый храбрый, зато он был выдумщиком и лучше всех в гимназии решал математические задачи. Эти трое часто наведывались к нему в палатку, где происходило что-то наподобие военных советов. О чём там говорили, никто не знал. Никто даже не пытался подслушивать. Это был полный и неприкосновенный секрет. Потом трое командиров так же тихо и таинственно раздавали приказы всем остальным. Каждый исполнял долг на своём посту.

Самая лучшая военная игра в их жизни!

Но детское внимание неустойчиво, и любая игра иссякает. Усиленные поиски не дали хотя бы крошечного, хотя бы промежуточного результата, а без него чаша князя Штефана бесповоротно удалялась в область сказок, где она, в общем-то, всегда и пребывала. Искать то, чего никогда не найдёшь, – занятие для одержимых взрослых; дитя, несмотря на видимую наивность, лучше различает, что понарошку, что всерьёз. Прошла неделя, другая... Европа замерла в предчувствии больших потрясений. Пионеры плавали, загорали и жгли костры. Вожатый вздыхал, как влюблённый. Всё чаще в свободные минуты он пренебрегал чтением трудов профессора Ионеску в пользу переводных романов, с обложек которых подмигивали красотки и наставлялись дула револьверов. Обычай военных советов был заброшен. Шутки и поговорки с упоминанием чаши рассосались сами собою. Казалось, уже ничего не могло быть. Лето перевалило за середину, и дни пошли на убыль – самую малость, но для того, кто привык ценить каждую минуту, от этой убыли веяло отчётливой осенней прелью. До отъезда оставалось чуть больше месяца.

Вожатый собирался уже испробовать другой план, при чём действовать самостоятельно, не посвящая мальчиков в свои дела. Пусть чаша останется для них чудесным воспоминанием детства, уцелев где-то между козой с тремя козлятами и пугающим Сам-с перст-борода-на-семь-верст! Он уже собрался... когда бы не случилось непредвиденное происшествие, серьёзно повлиявшее как на внутреннюю политику Румынии, так и на судьбу Европы.

Чезар, Мику и Дан не явились к ужину. Не объявились они и на вечерней перекличке. Перед ужином они ходили вместе со всем отрядом купаться. "Утонули!" – провалилось сердце у вожатого. Стали вспоминать, где их видели в последний раз, и припомнили, что да, они купались, но как-то очень быстро оделись и куда-то ушли.

Никто не тонул? Уже облегчение! Но где же они могут быть? Может, они пошли на дальний луг? В музей? Может, Дан окончательно соскучился по маме и сбежал, а те двое его провожают? Не успел вожатый впасть в суматошную деятельность – предшественницу неодолимой паники, предполагающей мысленное задавание самому себе нелепых вопросов ("Что я наделал?" "Что я скажу их родителям?" "Почему не предотвратил?" "А действительно ли это было необходимо?"), как он заметил, что, пересекая длинное поле перед лагерем, к ним приближаются двое немолодых людей: мужчина и женщина. Он мог бы подумать, что они пришли предложить купить у них молоко – так часто поступали местные жители, – если бы не женщина. У неё при себе не было никакой глиняной крынки, – это во-первых; во-вторых же, – и прежде всего, – такая женщина не могла торговать молоком. Заглянув ей в морщинистое, тёмное, мудрое лицо, вожатый уверовал в святую Среду.

– Это вы присматриваете за городскими детишками? – спросила она безо всяких предисловий. – Знаю, где трое ваших пареньков, видела, как они мимо меня проходили. Ещё поздоровались... Напрасно, ох, напрасно вы их отпустили!

***

Мимо старухи трое пионеров проходили в тот час, когда их товарищи, намёрзнувшись в речной воде, охлаждаемой горными ключами даже в самое жаркое время года, как следует отогревались на солнышке. Они поздоровались, потому что старались блистать совершенной вежливостью, словно рыцари. Выждав ответный степенный поклон, они продолжали свой путь в направлении Нямецкого уезда.

– Ты точно видел? – спросил для верности Чезар.

– Стал бы я говорить, если б не видел, – буркнул Мику.

Дан молча изнывал. Он не то, чтобы завидовал – завистникам и думать нечего даже на километр приблизиться к замку Штефана Великого, – он ревновал толстого друга к тайне. Ведь это Дан, это он один догадался, а больше никто не догадался. Даже те, кто учатся лучше него. Даже вожатый... Наверное... а не то бы он сам всё открыл.

– Помните ту картину? Ну, где богатырь остался один в лесу и влез на ёлку оглядеться: нет ли где человеческого жилья? И так он увидел огонёк в замке, в котором живёт Иляна-Косынзяна.

Мику моментально проникся идеей. Ему не нужна была никакая Иляна-Косынзяна: по сказкам она представлялась ему довольно вредной тёткой, наподобие незамужней старшей сестры. А вот замок был необходим! Крайне! Так за чем же дело стало? Обследовать окрестные леса, кстати, сплошь еловые. Только вот трудновато на ёлку влезать, но втроём как-нибудь справятся. Чезару они скажут, так и быть. Только никто, кроме них, знать не должен. Хватит! Это во всех книгах написано: друзей, первопроходцев, героев должно быть трое. А когда ринутся дикой ордой незваные помощники, тут удачи не жди.

И в том поклялись страшной разбойничьей клятвой:

– Луна мне на голову!

– Рукавица мне в желудок!

– Шишки мне на глаза!

Чезар настаивал, что грамотнее было бы клясться "Шишки мне в глаза". Это, по крайней мере, обещало клятвопреступнику немедленную жестокую расправу: нарушил клятву – получи еловой шишкой в глаз. Они даже поспорили. Но что-то подсказывало Дану, что "шишки на глаза" – правильно, только так и правильно, может быть, это какие-то особые шишки? – и с ним пришлось согласиться.

Обследование деревьев ради поисков замка началось...

Теперь все неподнадзорные часы они тратили на то, чтобы лазать на самые высокие деревья и высматривать, не возникнет ли где-нибудь шпиль, а то и целая полуразрушенная башня, насквозь продутая ветром времени? Участки зелёного покрова в окрестностях лагеря скоро оказались исследованы, и пионеры должна были в своих поисках отходить от него всё дальше и дальше. Но они соблюдали дисциплину и ни разу не опоздали ни на перекличку, ни к поднятию знамени. Поэтому никто ничего не заподозрил.

Они старались соблюдать дисциплину всегда и везде, даже тогда, когда забирались на деревья. Дану его лёгкость и худоба позволяли влезать на самые высокие и тонкие ветви; его поддерживал Чезар; Мику как самому тяжёлому была судьба оставаться внизу, что очень ему не нравилось.

– Что-нибудь видно? – кричал он.

– Ничего! – отвечал сверху Дан.

– Опять ничего! Да ты, наверно, и не смотришь? У тебя глаза есть?

Дан, в конце концов, обиделся:

– Какие есть, такими и смотрю! А если тебе не нравится, то лезь и сам смотри.

– Вот в следующий раз так и сделаю.

Ему никто не поверил, но на следующее дерево, кстати оказавшееся ветвистым и широким буком, Мику полез впереди товарищей.

– Ты же сорвёшься! – увещевал Дан, готовый уже раскаяться в своих словах.

– Т-сс, не говори ему под руку, – оборвал его Чезар.

Точнее было бы "не говори под ногу": руки у толстяка были ловкие и сильные, они уверенно хватались, ветка за веткой, поднимая за собой нелёгкий груз всего тела, а вот ноги, большие, как у взрослого крестьянина, поминутно искали, куда бы им приткнуться, круша по неосторожности не слишком крепкие отростки вблизи от ствола. И всё же Мику продвигался. Главное – не смотреть вниз, это он помнил. Не смотри вниз! Друзья так и остались там на земле, а до вершины совсем немного, до корней гораздо дольше. Главное – не смотреть вниз.

Он смотрел вверх. И он смотрел перед собой. Когда случилось то, что не могло не случиться.

****

– Да ну, это просто тебе повезло.

– А может, ты вообще ничего не видел?

– Нет, видел! Неправда! Видел!

***

Это были минуты торжества Мику! Он стоял прямо, упершись ногами в широкую ветку, держась за верхушку... ну, почти за верхушку, почти совсем! Под ним, на уровне колен, простиралось лесное марево, ковёр лесов, из которого, в той стороне, куда заходит солнце, выступал заострённый шпиль, коричневого цвета, вверху даже чёрный, как обгорелая спичка, и такой же извитой и присогнутый. Но, конечно, от старинного замка нельзя требовать блеска и стройности. Дом, где живёт семья Мику, тоже грязный, облезлый и с трещинами, а ведь ему всего пятьдесят, а не пятьсот лет.

Мику, поверив глазам и счастью так откровенно, как всем нам бывает дано исключительно в возрасте до тринадцати лет, во всю грудь вдохнул воздуха, чтобы крикнуть: "Ура! Замок!" Была бы труба, он бы затрубил. К несчастью, ветка, на которой основательно поместился толстый мальчик, будучи всего-навсего деревянной, надрывно захрустела и надломилась. Закричал Мику уже в полёте. Он падал и кричал – до следующей надёжной ветки, которая, вероятно, из сострадания, ухватила его: сам бы он ухватиться на лету нипочём бы не сумел.

Как вскарабкался к нему Чезар, как он уговаривал и отцеплял Мику и как они в конце концов благополучно спустились к Дану, который от волнения не мог ни усидеть, ни устоять на месте и только лихорадочно нарезал круги возле дерева, – это предмет для отдельного повествования. Когда-нибудь, вероятно, мы к нему ещё вернёмся, а в эту минуту нас, читатель (полагаем, так же, как и Вас) интересует замок, куда направлялись трое пионеров-кодряновцев в тот день, когда они не явились к ужину.

***

Как полагается всякому уважающему себя средневековому замку, последний приют Штефана Великого окружён крепостным рвом, заполненным водой, такой чистой, что пригодна для питья. В ней отражается синее небо, напоминая об осени. Через ров опущены мостки, и ворота растворены настежь, потому что в давние времена, когда скончался князь Молдовы, из замка ушли все обитатели, сопровождая его тело, и, значит, не осталось никого, кто мог бы запереть ворота изнутри. Однако внутренняя обстановка ещё сохранила не съеденные пылью клочки яркости и красоты. Непотускневшая позолота. Тёмное резьблёное дерево. Наверху в маленькой комнате на кровать брошено голубое платье, в оконце задувает ветер из-под неба.

Придёт ночь, и всё станет, как прежде было: зажгутся факелы и свечи, в голубом платье сойдёт с трона княгиня, привечая гостей. А где же сам князь Штефан? Но, увы, он не может вам показаться: ведь он одолжил царю Децебалу свою голову взамен той, которая превратилась в чашу, и теперь поэтому немножко нездоров...

***

Так, длинными взрослыми фразами, думал по дороге Дан, не делясь с товарищами. Но его мечты отчего-то чем дальше, тем явственнее стали приобретать зловещую окраску. Он пытался противиться силе разгулявшегося воображения, которое на целых полметра переросло его самого, старался присадить голову обратно на плечи Штефану Великому – ничего не получалось. Его тонкие, немускулистые ноги в тряпичных лёгких туфлях на каждом шагу взывали к совести хозяина: они ещё маленькие, сколько можно их трудить? В лагере уже наверняка провели вечернюю перекличку. Хватились ли их? Ищут, как пить дать. Надо было отправиться завтра с утра... И всё-таки Дан не жаловался.

Чезар шёл впереди так уверенно, будто идти незнакомыми деревнями, а потом лесом, было для него самым обыкновенным занятием. Не зря изучал он карту местности и что-то важно рисовал на ней химическим карандашом, расставляя направления и ориентиры.

Мику всё ещё вдохновлялся сделанным им открытием. Единственное, о чём он в душе вздыхал, – это о пропущенном ужине. Конечно, по приказу Чезара он захватил с собой съестные припасы (да он и без приказа захватил бы...), но вдруг они заблудятся и придётся голодать? Провиант следовало экономить.

Долгие летние дни...

Жаль, что рядом не было вожатого! Он поверил бы и в Румынию, и в Корнелиу Кодряну, и в панрумынский проект не так, как верил до сих пор, а той ошеломляющей смертельной верой, которая отметает всяческую возможность рефлексии, когда бы увидел этих детей, идущих среди дремучего леса спокойно и лунатично, точно по волнам бурного моря, – ещё до того, как ему явлен был результат их стараний.

***

– Не гневайся на меня, святая Среда! Где мои дети?

Старуха поглядела на вожатого с интеллигентной неприязнью. Платок сдвинулся, и обнаружилось, что волосы у неё совсем белые, коротко стриженые. Из кармана юбки она достала помятую папиросу и неполную коробку спичек и закурила.

– Меня зовут Жеоржета Микля, – сказала святая Среда, выпустив плотный дым из сухих губ; даже с папиросой она продолжала выглядеть святой Средой. – Так что не молись, я не икона. Позвольте представиться: переводчица. Коптский, армянский, древнееврейский. Кстати, мне знаком по университету ваш старый болван, с которым вы носитесь, как со знаменем – Ионеску. Я бы на его месте ни за что не стала с вами связываться. Воды бы напиться не подала! Но дети есть дети. У меня их было двое. И я вам скажу: в нехорошие места отправились ваши мальчики. Если это вы их послали...

– Нет, что вы, они сбежали без моего ведома, – поторопился оправдаться вожатый.

– Откуда мне знать! У вас же нет совести. Никаких моральных ограничений. Если ваши благородные соратники способны двое суток избивать человека мокрой верёвкой, отбить лёгкие и довести до чахотки, уж извините, что не рассчитываю на лучшее. Всё равно! Хотите спасти детей...

– Спасти?

– Да, спасти! Тогда пойдёмте немедленно! Дядя Василе – местный. Может быть, с его помощью у нас получится.

О, чудесная сила краткого слова "спасти"!

Оно готово было осуществить всё, что обещало это лето, и эти игры, и эта история, и само их рождение. Спасти своих товарищей, попавших в беду, – вот поступок, достойный пионеров! Позабыв о дисциплине, лагерь на разные голоса поднял такой шум, и вой, и гвалт, что и без того ошалевший вожатый немедленно разрешил им отправиться вместе со взрослыми. Да и Жеоржета Микля сказала, что так будет безопасней.

***

Жеоржета Микля оказалась на редкость стремительной для своего возраста особой. Её плоскую чёрную фигурку словно ветром несло и по дороге и без дороги – в тех участках пути, где приходилось рваться напрямик, отважно срезая углы. Платок окончательно надоел ей, поминутно сползая с головы, так что она решительно сдёрнула его и обвязала вокруг талии. Она не останавливалась даже затем, чтобы закурить.

"Эта дама повреждена в рассудке", – бегло подумал вожатый.

Он единственный поспевал вровень с ней. Самые быстрые и выносливые мальчики улавливали отрывки из их диалога, осуществляемого почти на бегу, – о, эти взрослые разговоры! Никогда нельзя предугадать, что из случайно услышанного поймут дети, а что пассивно осядет у них в памяти, чтобы тревожить долгие годы спустя:

– Но, госпожа Микля, вы же сами признаётесь, что не верите ни в Бога, ни в богов. Как же вы можете верить в такое... такую чушь!

– Нет... позвольте... - у Жеоржеты Микли перехватывало от бега старческое дыхание, - это нечестно! Я не говорила, что верю... точнее, во что я верю... Я ни за что не поверю, что человек способен жить на протяжении веков. Сто лет, допустим. Самое большее, как зафиксировано в Китае, сто двадцать, но не тысячу! И не пятьсот. Однако долголетие, сказки и легенды не меняют сути. Как по-вашему, если человек называет себя Владом Цепешем, или, это безразлично, другие называют его, как это характеризует его образ действий?

И, мы не вполне уверены, но смеем предположить, что слово "верить" повторялось в этот день в этом ничтожно маленьком уголке мира намного чаще других слов. Оно парило, оно лучилось и мелькало над Буковиной, возникая и исчезая в самых причудливых сочетаниях мыслей, рассуждений и предположений...

***

Ни Чезар, ни Мику, ни Дан ничуть не удивились, когда лесная дорога, по которой некогда на телегах ввозили груды камней, добытых в каменоломнях, закончилась, и в лиловизне сумерек перед ними встал замок. Замок непременно должен был открыться им – иначе зачем они сюда шли? Но вид замка был не таков, каким он им желался.

Словно путник, который вдали от родины целые годы мечтал об отеческом доме, наконец вернулся в те пределы, где был его дом, где вечно дом обязан был располагаться. Но вместо белых ставен нашёл пустые оконные проёмы, вместо крепких стен – полуобвалившиеся опорные столбы, а на уцелевшем столе вместо праздничной трапезы – открытый гроб с телом отца.

Нет, замок не представлял собою развалины; он даже сохранился лучше, чем можно было ожидать, за пятьсот-то лет, при его заброшенности. Не иначе, каждое столетие здание подвергалось капитальному ремонту под руководством волшебников и фей. Но разве дело заключается в прочности башен и в прямизне шпилей? Всё ожило, как предвидел Дан, но не весельем; бледные факелы напоминали огни над трясиной. Скрежеща, отворились ворота высотой в двадцать человеческих ростов, и сам властелин выступил из них встречать гостей. При тусклом свете друзья с кратким облегчением удостоверились, что голова у него есть!

"Но лучше бы её не было, такой головы", – подумал Дан.

Чезар тоже получал хорошие отметки по родной истории. Он сразу узнал и выпуклые глаза, которые смотрели уверенно и спокойно, но в движения глазных яблок вкрадывалось какое-то подавляемое до поры до времени бешенство. И пышные, чёрные с рыжеватым блеском усы. И даже шапку с пером, точное изображение которой он сам раскрасил карандашами в учебнике для четвёртого класса...

Так вот в чём тайна! В замке Штефана Великого поселился его зловещий брат, которого издавна зовут – Влад Цепеш.

***

– Дети, – сказал властелин. – Никогда здесь ещё не бывало детей. Не ждал и увидеть. Кто же вы такие?

– Мы – пионеры, что значит – первые! – громко крикнул Чезар, чтобы приободриться.

– Не кричи, не то оглохну. Первые и есть... А как вас звать, пионеры?

– Меня – Чезар. Это Дан, а это Мику.

– Хорошо. Кто я, вам известно?

– Конечно. Вы Влад Цепеш.

Прозвище "Цепеш" – "Сажатель-На-Кол" – Чезар договаривал неуверенно. Он как раз прикидывал, что лучше было бы сказать как-нибудь по-другому – Влад Бассараб, например. А вдруг он обидится? О том, какие последствия могла иметь обида Цепеша, Чезар также помнил из учебника четвёртого класса.

Влад Цепеш ничем не выразил своего неудовольствия, кроме того, что пожевал правый ус уголком рта. Теперь, когда он был совсем близко от них, мальчики поняли, что он не столь уж и высок, плотного сложения. Обычный Влад Цепеш, как все люди. Как все взрослые. Если бы он чувствовался хотя бы самую капельку призрачным, его можно было бы охотно и не вполне всерьёз испугаться, как диковинной тени, сна или кошмарной сказки. Однако его непреложная телесность была угрожающей, как телесность родителя, разгневанного из-за плохой оценки, или мелкого помещика, в чей сад ты забрался, чтобы полакомиться яблоками или черешней. Влад Цепеш ничуть не сердился. Он говорил спокойно, ровно, чуть по-старинному, как крестьянин из какого-нибудь отдалённого села (учителя такую речь обычно поправляют):

– Вот видишь как. А раз я Цепеш, стало быть, должен посадить вас всех на кол.

– Почему?

– Ну, как же. Ты сам сказал, что я Цепеш. Зачем же ты ко мне пришёл, коли знал, что я – Цепеш?

– Мы не к вам шли... то есть не за тем шли.

– А за чем?

– За чашей.

– Одно к одному. Поднесу вам чашу мученическую, да изопьёте. Эй, воины мои!

Никаких воинов пионеры не разглядели: возможно, в отличие от Цепеша, они всё-таки были призрачными. А вот заострённые колья, воздвигающиеся, словно быстрорастущий лес, по всему мощёному двору, не заметить было невозможно даже при свете таких факелов...

***

"А ещё местный!"

Закричал вожатый, в глубине своей души – потому что укорять вслух грустного дядю Василе, у которого от смущения руки некоим удивительным образом свесились ниже колен, не позволяла совесть.

– Отуточки как раз в самый раз и была, – повторял на сто ладов дядя Василе. – Отуточки.

Он кружил, совался туда, сюда – за ним гурьбой перемещались пионеры, – однако никаких признаков дороги, ведущей в глубь последнего буковинского леса Штефана Великого, эти средства обнаружить ему не помогли. Уяснив это, усталые мальчики устроили привал, садясь и ложась прямо на вечернюю траву. Охотно присел и вожатый, ощутив сквозь штаны свежую росу, оказавшуюся малозначительным материальным обстоятельством: в конце концов, он мало чем отличался от своих подопечных.

Одна Жеоржета Микля продолжала трудить свои сухощавые ноги; стоя, она курила, и красный в сумерках пепел облетал с папиросы. Она улыбалась, но темнота позволяла сомневаться, действительно ли это так.

– О, дети-дети! – успевала произносить Жеоржета Микля между затяжками. – Дети всегда верят в чудеса. Дети всегда мечтают о подвигах. Сначала им кажется, что взрослые заняты какими-то скучными и ненужными делами вроде службы, вместо того, чтобы целыми днями играть с ними; потом они сердятся на родителей за то, что появились на свет каким-то грязным и стыдным путём. Вот дайте им свободу – уж они переменят весь мир, люди будут порхать на крылышках, вылупляться из коконов и собирать нектар с божьих цветочков. Нет, в этом детском возмущении ваш недоучка Кодряну прав: в мире слишком много и глупостей, и мерзостей, и тяжёлого труда. Но он не учёл, что наше человеческое общество – не лучшее, полагаю, но хоть сколько-нибудь приемлемое! – держится всё-таки на взрослых. Некрасивых, ограниченных людях, которые сеют хлеб, учат, лечат, охраняют правопорядок. Которые и на него, хулигана, работают! Если даже он добьётся, чтобы вся нация впала в детство, кто будет присматривать за младенцами? Найдётся ли добрая душа, чтобы сварила им кашку?

– Вся нация всё равно такими не станет. Разве мы многочисленны?

– К счастью, пока не слишком... Вы что, ещё и смеётесь?

– Что вы!

– Но почему?

– Госпожа Микля, я почитаю вас, как собственную мать, я готов вас почитать как святую Среду, если хотите. Но вы говорите не о том. Главный вопрос вот какой: может ли быть на свете то, чего вообще не бывает?

– Ну, знаете! Если бы увидела сейчас перед собой Влада Цепеша – может быть, и поверила бы, а в любом другом случае – извините!

***

Дети не должны видеть взрослых, когда они колеблются.

– Что мне с ними делать, боярин?

– Что ты, государь! Что ты! Перекрестись! По обычаю, до совершеннолетия не позволяется...

– Боярин, ты что про меня подумал? Да разве можно! Но и просто так их отпускать мне не с руки, иначе станут шляться по лесу все, кому заблагорассудится. На кол сажать тоже не стану – разве попугать... Выпороть – сан не позволяет. Советуй, боярин!

– Выслушай их, государь! Сам говорил, ребёнок – это ангел. Может, осенит тебя мудростью нездешнею.

В нашей жизни выбирать не приходится. Как мог ребёнок попасть туда, куда взрослый и дороги-то не найдёт? Единственное объяснение – не иначе, как чудом. А в чуде-то нуждаются все.

Влад Цепеш снова подошёл к пионерам, которые слегка отодвинулись. Они не плакали, потому что такой страх перебивает даже слёзы. Они бы готовились умереть героической смертью, но догадывались, что способ смерти, который ожидает их, героическим не бывает. Дан, кроме того, за истекшее время, показавшееся ему часами, годами или даже дополнительной, хотя и очень неприятной, жизнью, успел представить разные виды смерти, и даже те, которые раньше виделись ему возвышенными и по-своему желанными, теперь стали кровавыми, болезненными, и вообще стало непонятно, как такое может происходить с человеком.

– Что за чаша? – обратился к ним Цепеш, ни строго, ни ласково. – Зачем вы сюда пришли? Рассказывайте всё, от начала до конца.

– Влад Цепеш, – начал Чезар, который, очевидно, решился и дальше называть страшного хозяина именно так, – Румыния сейчас в очень тяжёлом положении. Чтобы выполнить свою, – он хотел сказать "миссию", как взрослые, но подумал, что средневековому Цепешу это слово может быть непонятно, и сказал: – задачу, ей нужно помочь. А поможет ей чудо. Мы думали, что чудо – это только чаша князя Штефана. Но ведь вы, Влад Цепеш, вы ведь тоже чудо! То, что вы столько лет здесь живёте и, наверно, ожидаете часа, когда вы спасёте свою страну, это тоже чудо!

– Постой, объясни. От чего нужно спасать Румынию? В чём ей нужно помогать?

– В создании нового простра... новой империи, – ответил Чезар, как на уроке. – Мы, румыны, потомки римлян, а на пятнадцать веков об этом забыли. Вы что, не знаете? Эх вы, а ещё национальный герой!

Цепеш очевидно смутился от собственного незнания. Что ж, если яйца курицу учат, не сказать ли спасибо таким яйцам? И охотно согласился выслушать, чего от него требует родина.

– Вы пойдёте с нами?

***

Край леса озарился самодельными факелами: пионеры ломали сосновые ветки, очищали и поджигали их, чтобы идти на поиски своих товарищей. Но их рвение не пригодилось.

Прямо навстречу им из леса по вновь открывшейся дороге появились Чезар, Мику и Дан, гордо сопровождая человека, ранее никому не знакомого, однако по облику вызывающим молниеносное яркое воспоминание. Изумлённые пионеры встречали его с лицами, неожиданно просиявшими от того, что может на свете быть то, чего вовсе не бывает, и от того ещё, что чудеса предстали перед ними вечно благими и почти совсем не страшными.

Вожатый дружески сжал руку Жеоржете Микле, и она ответила слабым нажатием пальцев, как бы признавая своё поражение

молодой человек, которому оставалось жить на этом свете меньше двух лет, и старуха, похожая на святую Среду, чьи башмаки были испачканы в жёлтой глине, похожей на испражнения животных. Ибо земля не всегда чиста, даже когда она свята.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)