ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Поиски

Поиски

"Да когда ж это кончится?" - твердил себе Мирча.

Экскурсия была обыкновенной и развивалась своим чередом. Сначала следовало вести народ по средневековым монастырям. Обратите внимание на фигуры Раду Негру и его жены в верхней части фрески. Красные грешники ныряют и плавают среди пузатых чертей в красном адском море — были у румын собственные Босхи, и не говорите, что их не было… Далее плавно вытекает Рыночная площадь и прилегающие к ней улицы. Средневековье скрывается под напластованиями XIX века. Эминеску, Порумбеску и всю классическую эпоху приходится излагать в анекдотах, чтобы преодолеть вложенное школой отвращение. А следом идёт двадцатое неизжитое столетие, о котором вот эти приезжие могут ему порассказать не меньше, чем он им, и тут надо что-то такое им вложить, чем-то привлечь к непрерывности течения родной истории – от древнейших времён до только-только поспевающих покамест дней…

Привычно следуя языком за хитросплетением исторических фактов и собственных мыслей, Мирча смотрел на доставшихся ему в экскурсанты потомков Эминеску и Штефана Великого - то на пожилую пару в одинаковых панамах, то на крестьянина в грубошёрстном самовязаном свитере, надетом под костюм, то на пронырливую группку подростков, слушавших его с искренне разинутыми ртами… И всем сердцем желал, чтобы это поскорей кончилось.

Причина заключалась не в том, что Кордеску вдруг возненавидел эту повседневную и временами даже развлекавшую его работу. Все его мысли вертелись вокруг события, которое… вокруг невозможного… ну, словом, вокруг той, которая назвалась Дженни.

Как странно! И как обычно… Фея, призрак, неземное существо – и вдруг самая обычная девушка! Ну, пусть не совсем обычная для местных широт. Ну, иностранка. Допустим. Но говорит ведь по-румынски?

Такое только в сказках встречается: двое родились за тридевять земель друг от друга – и свободно, безо всякого языкового барьера, разговаривают… Может, дело в том, что в сказках герои говорят о вещах, по-настоящему нужных и важных? А для них всегда слова найдутся?

Проснувшись наутро после той ночи, он долго перетирал в уме воспоминание о том, чего в соответствии с общераспространённой логикой не может быть. Привиделось? Приснилось? Но он как будто бы не спал и не бредил. А может, он духовидец какой-нибудь, способный видеть то, чего не видят другие?

В детстве, и правда, был с ним единственный случай, который трудно объяснить. После землетрясения семьдесят седьмого года он с мамой – ей зачем-то срочно понадобилось, посреди всего этого ужаса, на почту – проходил мимо дома, у которого осыпалась вся смотрящая на улицу сторона и трагично, перекошенно торчали из оголённых комнат переломленные карнизы для занавесок… Так вот, в каждой такой комнате стояли на коленях женщины, по-траурному одетые, в чёрных платочках, завязанных под подбородком. Он спросил маму, что они там делают, почему не уходят. Она сердито дёрнула его за руку и утащила дальше. И потом сказала, что пусть не выдумывает, никого там нет.

А он же ясно видел: были! И платочки были, повязанные по моде семьдесят седьмого года, позднее он натыкался на них на фотографиях того самого землетрясения. Вот только молчаливость и полная неподвижность внушали чувство, что здесь что-то не так…

Но даже если те, в платочках, ему привиделись, эта – настоящая! И всё было. Её взгляд, похожий на звёзды. Как она ушла, растворяясь белизной вдали. Словно и не было… Но ведь была?

- Простите, господин экскурсовод, - перебил круговорот его мыслей рыжеватый подросток со следами солнечных ожогов на нежной веснушчатой коже, - а в резиденции Штефана Великого останавливался Влад Цепеш?

- Теоретически возможно, - отвечает Мирча, - но практических сведений нет. Ничто не свидетельствует о том, что Влад Цепеш хоть когда-то бывал на Буковине.

И снова – импульс воспоминаний, горячими мурашками под кожей. Дженни сказала: "Дракула"… Нет, она сказала "Дракуле пожалуюсь" или как-то слегка по-другому. Но стопроцентно – "Дракула". А Дракула-то здесь при чём?

Ну да, у Мирчи был список исторических деяетелей, которых он в своих экскурсиях касаться не хотел. Если высказать своё к ним отношение, идущее вразрез к официальной позиции школьных учебников, экскурсанты возмутятся. А если всерьёз объяснять, что заставляет относиться к ним так, а не иначе – разговор получится не на один час.

В числе этих деятелей почётное – то есть, скорее уж позорное – место занимал такой представитель династии Бассарабов, как Влад Цепеш.

Это горбоносое, треугольное, с чувственной нижней губой, но исполненное внутреннего сдержанного пуританизма, а может, насмешки лицо невозможно было не видеть тому, чьё детство и подростковость пришлись на семидесятые – восьмидесятые годы. Портреты эти попадались почти так же часто, как портреты Кондукатора. Иногда совпадало, и Кондукатор составлял компанию Цепешу. Их лица, совершенно не похожие, воспринимались как два выражения единой скрытой сущности.

В самом деле, почему Чаушеску было не считать себя продолжателем дела Цепеша? Цепеш сохранил независимость Румынской Земли с её исконным православием, давая отпор и соблюдая баланс между двумя злобными гигантами: миром католическим – и миром исламским. Чаушеску воспроизвёл этот опыт с новыми участниками: НАТО – и Советским Союзом. Обоим правителям для этого потребовался режим жёсткой мобилизации. Оба создали систему управления, основанную на страхе – сверху донизу.

И ведь, что характерно, оба правителя народу нравились! Старинные легенды и анекдоты сохранили восхищение образом действий Цепеша. С людьми, восхищавшимися Кондукатором, Мирча лично был знаком. В общем, тот, кто признавал правоту Чаушеску, должен был числить в национальных героях Цепеша. Превозносить одного и на дух не переносить другого было просто нелогично.

Мирча считал, что у него, по крайней мере, всё в порядке с логикой истории. Ему было тошно и тоскливо жить при Чаушеску. Значит, экстраполируя, Цепеша он просто обязан был невзлюбить.

И это при том, что Мирча не доверял народным анекдотам о своём герое – точнее, антигерое. По крайней мере, в части того, как Цепеш обращался с послами. Будь это обращение нормой, Валахии вряд ли удалось бы сохранить хоть какие-то дипломатические контакты с сопредельными государствами. Прибивание тюрбанов к головам – допустим, однократно такое стрястись могло, если вассал демонстративно идёт на разрыв отношений с сюзереном. Но чтобы кровавые расправы с дипкорпусом вошли в обыкновение – поверить нельзя!

Не верилось Мирче также в приписываемые Цепешу странности отношений с женщинами. Вроде той популяризированной Испиреску байки, где любовница Цепеша признаётся ему, что беременна. Он не верит. Она настаивает. Тогда Цепеш, чтобы проверить, вскрывает ей живот и спокойно напутствует умирающую: "Я же говорил, что не люблю неправды".

Весь мыслительный аппарат историка ополчался против таких вздорных выдумок! Мнимая достоверность разбивалась вдребезги вопросом: откуда об этом узнали? Ну представьте: вот Цепеш, вот любовница, сплошной интим. Где здесь место для свидетелей? Но если даже в решительный момент, услышав женские крики, вбегает оруженосец Цепеша или какая-нибудь служанка любовницы – разве это достойная аудитория? Было бы перед кем актёрствовать, изрекая коронную фразу о нелюбви к неправде! Ведь, если верить источникам, Цепеш предпочитал кровавое актёрство при большом скоплении народа.

Анекдоты – шелуха. Но даже если отбросить их, останется зерно фактов.

"А факты в том, - спорили с Мирчей друзья по истфаку на задних площадках лестниц, пропитанных гулкостью шагов и табачной едкостью, - что деятельность правителей оценивают по географической карте. Сохранил Цепеш Валахию? Ещё как! Сделал её суверенной. Создал регулярную армию для защиты границ. Даже расширил их за счёт сопредельных областей Болгарии и Молдовы…"

"Так, давайте уточним, - отвечал Мирча, - нас интересуют границы – или то, что в них? Человек умирает, проткнутый колом – какое ему дело до величины страны? Для него весь мир сужен до территории кола!"

"Ну, допустим, жертвы были. А что, в Англии или во Франции в то же самое время меньше сжигали, четвертовали, резали? А по сравнению с Турцией…"

"С Турцией пусть турецкие историки разбираются. А нам бы со своими разобраться."

"Тогда уж давай разбираться по существу. Цепеш провёл важные для страны реформы. Реформы всегда вызывают сопротивление – в том числе внутри страны. Особенно во властной верхушке, которая привыкла жить, как жила. Следовательно, реформы в белых перчатках не делаются. Согласен?"

"Согласен, что в истории бывает всякое. Не выиграет войну та сторона, которая боится пролития крови – своей и чужой. Но когда это возводят в принцип, крови льётся всё больше и больше. И вся жизнь превращается в войну."

Споры ни к чему не приводили, только злили Мирчиных противников – тем, что касательно знания источников Мирча оказывался сильнее. Он настолько навострился вести такие дискуссии, что знал, пожалуй, о Цепеше больше, чем своих любимых даках. Хотя сам удивлялся: зачем ему так много знать обо всей этой дряни? Но так уж получалось. Так образы грязноватых подростковых фантазий всегда отчётливее платонической любви.

Однако, при всей блестящей ориентировке в теме, он не мог сказать, что победил хоть в одном таком споре. Победить значило заставить противника признать, что тот заблуждался, а этого ни разу не произошло.

Во всяком случае, те его друзья, которые не с истфака, понимали его лучше. И сами позволяли себе рискованные шутки:

"Почему у нас вечно так: за что боролись, на то и напоролись? Римляне воевали с варварами – и дали своё имя варварскому народу. Бассарабы воевали с турками – наверно, поэтому у нас теперь сплошная Турция…"

Одним словом, понятно, почему на экскурсиях Мирча предпочитал избегать упоминаний этого национального героя. Главным спасением для него было, что Цепеш действительно никогда не бывал на Буковине. И историк Кордеску имел полное право никогда с ним не связываться.

Но теперь получается, что – был? И – есть? Надо было показывать памятники архитектуры, отвечать на вопросы. А внутри клубился сонм недоумений...

Отпустив экскурсантов, сдав (наконец-то!) журналы экскурсий и счастливо избегнув столкновения с господином Паску, который снова стал бы допытываться, много ли заплатило ЦРУ за участие в революции, Мирча вышел на улицу. Пообедал в столовой. Сдал в прачечную пакет с грязной одеждой. Наручные часы показывали, что до ночи (когда, возможно, снова удастся увидеться с вампирочкой) остаётся всё равно убийственно много времени. И он с радостью ухватился за ещё одно важное, хотя и здорово потускневшее в его глазах, дело, ради которого стоило обратиться в городское справочное бюро.

Фотографию студенческой группы, где училась Маргарита Кордеску, он прихватил с утра на всякий случай. Но если бы даже забыл, фамилии этих девушек - постарше и помоложе, привлекательных и дурнушек - успели врезаться в мозг, точно вопросы билетов, спешно вызубренных перед экзаменом.

"Зачем тебе искать отца? Если ты не ощущал его отсутствия, когда ходил в детсад – на что он тебе сдался сейчас, в аспирантуре?"

"А зачем историки восстанавливают каждый факт, тщательно заполняют пробелы, касающиеся мельчайших событий в античности, в средних веках? – сам же себе и возражал Мирча. - А ведь каждый человек – сам себе человечество: его обломок, его концентрат. Добровольно лишить себя знания об отце… ну, это всё равно, что из истории нашего народа выбросить все упоминания о даках. Или о римлянах. Например, были только римляне, а зачем ещё какие-то даки, и вообще, стоит ли об этом вспоминать, когда мы уже взрослые, своё государство построили… Ведь абсурд! Ну а с отцом почему не абсурд?"

Эту стену из аргументов он возвёл потому, что в простом и, казалось бы, естественном деле – выяснении сведений о собственном, исчезнувшем неизвестно куда отце – скрывалось что-то смутно недозволенное... Было ли это следствием непонятного упорства мамы? Или чувства вины перед Овидиу Сымботиным, который, несмотря на разницу в убеждениях, был всё-таки отличным отчимом – ну, по крайней мере, какое-то время старался?

Или подозрения, что, достигнув конечной цели розысков, он узнает нечто такое, чего знать бы не хотелось… Ведь недаром мама отказалась что-либо о нём сообщать? Надо же хоть иногда верить родителям!

В будке справочного бюро единственное темноватое окошечко под козырьком сказало ленивым густым голосом – не понять, мужским или женским:

- Говорите. Одна информация – один лей.

- Виолета Попеску, - назвал Мирча первую справа в верхнем ряду.

- Нет такой, - через короткое время последовал ответ.

- Тогда – Зоя Москалу.

- Тоже нет…

Девушки не навек остаются девушками! К сожалению, они выходят замуж – то есть, кто-то к сожалению, а кто-то к счастью, но в данном случае, к сожалению, потому что все, кого ни называл Мирча, в городе не значились: по-видимому, сменили фамилии, а может, уехали, и хорошо, если в пределах Румынии, а если за границу, то это значит, они навек увезли с собой тайну Маргариты Кордеску и её давно забытой всеми, по-видимому, беременности, которая по-прежнему беспокоит всего лишь одного молодого историка, и то по сугубо исторической причине.

После пятого имени владычица справочной информации высунулась из окошка. Это оказалась всё-таки женщина, хотя с заметными усами:

- Много у вас там ещё?

Мирча предъявил ей старый снимок. Она покачала украшенной пёстрым, похожим на полотенце платком, головой, насколько позволяли размеры окошка:

- Вот эту знаю. Лучия Матей – под той же, кстати, фамилией, замуж не ходила. Соседа моего, инженера Матея, двоюродная сестра. На целлюлозном она работает, старшим технологом. Адрес давать?

- Дайте. И телефон.

- А телефона нет. У них новый дом без телефона.

Ну что же, Лучия Матей без телефона – всё-таки лучше, чем ничего…

Он найдёт своего отца. Когда, точно не знает, но – найдёт.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)