ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Правый суд Цепеша

Правый суд Цепеша

Было, чего не было, только записано и поведано, и помнится, и рассказывается, и да хватит нам слов на весь рассказ, потому что это только начало.

Было это где-то недалеко в Олтении. Пахал крестьянин в поле, полуденным потом поливая свою ниву сквозь дыры в рубахе, откуда обгорелая спина просвечивает, головы не поднимает, потому что работа его такая – некогда по сторонам головой и глазами вертеть. Песню поёт себе. А рядом уже давно по меже копыта переступают, не такие, как у крестьянской коняги, растоптанные, а благородные, ровные, как чугунные ступки. Дышит-блестит конский бок, чёрный, как стая воронов. А подпруга из красных жил сплетена да серебром изукрашена, а уздечка – змеёныша два.

Опомнись же, пахарь! Да ведь это сам Влад Цепеш, государь, пожаловал. Будет про что деревне песни складывать.

– Здравствовать тебе, добрый человек.

– И тебе, государь, того желаю.

– А что, женат ли ты?

– Женат, государь, седьмой год как мы горницу белим с моей Смарандицей.

Говорит государь:

– А веди меня к своей жене.

Делать нечего, куда ж деваться. Приходит дело, надо вести. Посмел бы он не повести-то. А ноги, что ж с ними нянчиться-то, коли не идут совсем, на знакомом пути запинаются. Да, может, государь и доброе что сотворит, на то и государь, он разве худое творить станет?

Ах, крынки наши, миски да горшки! Разукрасили вас белым да чёрным по красному глиняному полю, чтобы сияли вы в доме солнышком. Только вот запачкались ваши бока в печной копоти, а изнутри облепил вас жир. Смарандица встала, теплобокая, встала, высокогрудая; от того часа, как встала, ещё волос не прибрала. В окошке, обходя крестовину, ясный день сияет на слюде; горшки из-под сметаны со стола улыбаются, ждут хозяйкиной руки, чтобы приласкала водой со щёлоком. А тут, как на грех, со двора кричит её мальчишка. Ну-ка, что же он там кричит?

– Мама, мама, к нам гости!

Красный цвет двор затопил, царственный и губительный. Ступил через порог, нагнувшись под притолокой, длинноусый господин. А уж хорош-то! А уж страшен-то! Будто вышел из владений сказочной Скорпии, где железный лес перезванивается листьями, железная трава ноги режет. А у Смарандицы пятно у ворота. Снял господин перед хозяйкой свою шапку с пером от белой птицы, у основания которого драгоценные камни сияют, и, следуя ему, все поклонились, а она стоит как одурелая от такой чести. Господин длинный нос свой в горшок засунул, пальцем попробовал, не осталось ли чего в миске, лизнул, а сам глазищами зелёными Смаранду пробирает, – и поморщился.

– А ну, хозяин, показывай. Есть ли у тебя в хозяйстве лён?

Крестьянин приоткрыл ему клеть, показывает:

– Льна у меня много, государь!

В сиянии слюдяного окошка, будто среди лета заиндевелого, в короне из света, уселся на лавке государь, расставив колени. Смаранду и её мужа перед собою поставил. Олтенец стоит и думает: наградит государь или осудит? За что – он один ведает, темны думы в чужой голове, а уж в голове под шапкой с белым пером и вовсе непроглядны. А Смаранда белую грудь в отверстии рубашки рукой прикрывает, заодно и пятно, что от вчерашнего обеда осталось, и не знает: в ноги ли Цепешу броситься, обнять ли его высокие сапоги или его самого обнять, чтобы сжалился?

Указал государь взглядом на Смаранду. Опустились ресницы богатые, пушистые.

– Ты, – говорит, – здоровая, а даже рубашки мужу не выделала. В том, что в рванье ходит, ты виновата. Если бы он не сеял лён, то был бы он виноват.

И бояр своих поучает поучает, а заодно и олтенца:

– Муж должен работать и жену кормить, а она должна ему шить нарядные одежды и за домом смотреть. Станут поступать по-другому, не только семья, и вся Валахия, и весь мир прахом пойдёт.

Что за чёрт тебя принёс:

То ли тяжкие твои грехи,

То ль последние мои деньки,

То ли тяжкие мои грехи,

То ль последние твои деньки?

Скоро-быстро поволокли Смарандицу рубить нерадивые руки. Шесть человек её и вели, и несли, и волоком тащили, потому что когда завидела она топор и плаху, вырывалась, как сильный мужчина. А уж визгу-то было, как из поросёнка. Напрасно её утешали: "Не бойся, потерпишь, не голову ведь рубим, а руки", – уж как верещала, пока топор не ударил. А как увидела в крови на земле свои белые руки, так заголосила. А за спиной, возвышаясь, ждал её заострённый кол. На что в крестьянском хозяйстве безручка-жена?

В толпе мальчишка дрожал, когда лицо у его матери от крика растянулось, когда ноготки на пальцах, мёртвых прежде, чем весь человек умер, посинели. Отец, сам рыдая, как женщина, прятал ему голову, глаза закрывал, а от всё равно смотрел и смотрел безотрывно. Ударилось страдание о его глаза, упало наземь червяком. Того червячка он подобрал, на ладони поднял и укрыл за пазухой, возле сердца. Извивается там, слепой, безрукий-безногий, и шипит:

"Цепешшшшш, Цепешшшш, Цепешцепешшшшшш"

Когда возрос, было у него за всю жизнь два праздника. Первый – горестная кончина, а ещё, судят, может, и убийство в Снагове. Тогда учинил пир на всю деревню, бочку вина выставил, а только сам же её и выхлеба – гостей мало к нему собралось, – и валялся у своего порога, упившись, показывая мокрое лицо Божьему небу, куда, верил он, отлетала на суд Цепешева душа, чернотой закрывая звёзды. А звёзды сочетаниями сулили погибель Цепешеву делу и пророчили покорение Валахии, и опять был праздник, да только на сей раз не зазвал бы он ни одного гостя, даже и стараться не стал. За белеющим окном цыгане пиликали танец, при единой свече плескалось вино в глиняных кружках, жена в траурном платке подносила ему плачинты с укропом, а сыновья, неподвижны, как вбитые столбы, сидели на лавке: отец посылал их к туркам в чауши…

От сего колена повелся род Чаушеску.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)