ГОЛЕМ
Превращение

Превращение

В замке голо и каменно. Неощутимые потоки воздуха играют с тонкой пылью, дарят видимость, лепят призраков.

Дракула в комнате для приёма гостей, в кресле, откуда удобно разглядывать пришедших, определяя, кто на что годится и каков есть. Но стол пуст, и гостевые места не заняты, и нету света – привычной отрады человеческих глаз. Дракула один. Он никого не судит, никого не испытывает. Он ёжится, зажав руки под мышками, а колени подведя к животу и – высокий – не виден из-за спинки кресла.

Дверь открыта. У порога – каменные плиты в мелких трещинах и выщербинах, а далее кажутся гладкими, а ещё далее и плит не различить, там, где коридор сходится к точке лестничного провала. Из глубины коридора, светящаяся лунной разведённой зеленовато-водянистой бледностью, приближается, вырастая, Дженни. Будто на казнь идёт или с казни покойницей возвращается – такая несчастная. Руки повисли, даже волосы потускнели и слиплись. Проскользнула коридор, упала у кресла – прилепилась к острым коленям.

– Ты что это, Дженни? Кто-то тебя обидел?

Нет, нет, никто не обижал. Она любит Влада, только его любит. И ей не тяжело летать над Буковиной. Но почему-то так больно, когда близко мир людей, которые ходят под солнцем, едят, рожают детей, стареют и умирают, переставая присутствовать на этой земле. Так больно – и тянет. Ей нельзя приближаться к миру живых.

– Ты захотела поцеловать Мирчу?

Дженни не поднимает на него глаз. Перед глазами у неё – витая вытертая ручка кресла.

– Хотела.

– Почему ж не поцеловала?

Дженни изумлённо запрокидывает голову. Наморщился нос, подтянулась верхняя губа и теперь уже не скрыть, как заострились и выросли зубы.

– Через поцелуй к тебе перешёл бы мир живых. Не думаешь ли ты, что Мирча пожалел бы для тебя своего мира... и своей крови? Не пугайся. Ты думала, вампиры любят смерть? Нет, вампиры любят жизнь, да так любят, что и после смерти оторваться невозможно!

Она совершает какое-то невнятное движение – не то прильнуть, не то отшатнуться, но он уже притянул её к себе, гладит по голове, и под его прикосновением косы начинают светиться прежним золотом.

– Ну, вот видишь. Этого всем не миновать. Я ли тебя упрекну? Ах ты, Дженнинька...

– Dear, – шепчет Дженни, и сама не замечает, что на другом языке, но Дракула уже не слушает.

Над горами небо посветлело. Дженни губы не слушаются, и к сердцу подбирается утренний холодок.

– Засыпает моя девочка. Пора ей в постель.

Кого крепче любишь, того горше мучишь.

Слоняется по лесу боярин Ипате без цели и прока, старый, что малый, с ёлками забавляется. Вот сию минуту была справа тропинка, и – бух – налетаешь лбом на еловый ствол. Вот я вас! Глядь – навстречу Дженни.

– Здравствуй, красавица! Ты что-то всё скучаешь, совсем домоседкой стала, поди погуляй. Кругом благодать, зацветает разрыв-трава, таких ночей за всё лето раз-два и обчёлся.

Покачала головой Дженни. Нет, не пойдёт она никуда. Так и будет заплетать и расплетать и снова заплетать косы.

– А чего ж так? – не отстаёт боярин. – Поди с живыми поговори, развеселят тебя. Или этот – как его, не упомню – Мирча, что ли...

– Не пойду я к Мирче. Никогда больше я не пойду к Мирче!

Пригляделся к ней боярин – и только руками всплеснул:

– Да Дженни! Да бедная ты наша! Да неужто и тебя… и ты… как мы? Олух я старый, послушался Изабеллу. Да чтоб у меня руки и ноги отсохли, чтоб мне вместо елового леса в осиннике бегать, за то, что я тебя сам к Мирче повёл, к древним черепкам, будь они прокляты!

– Что ты, боярин, ты ни в чём не виноват. Я сама…

Боярин переминается с ноги на ногу, не уходит.

– Тебе если чего-то нужно, ты скажи…

– Нет, не нужно.

– Ты не огорчайся. Сначала вроде как тяжко, а там не в диковинку станет… Ну вот, опять я что-то не то ляпнул. Да гори оно всё огнём! Сил нету терпеть! Всё из-за меня. Ведь это я, негодяй, Дракулу вызвал, а от него и пошли не-мёртвые. Если бы не моя трусость, лежать бы нам в могилах и тлеть, как заведено. А ты жила бы ещё, жила… Мой грех!

Дженни гладит его костлявую, морщинистую, в тёмных, то ли старческих, то ли трупных, пятнах, руку, и боярин отрешается от своего гнева, погружается в мечтания. Вот была бы у него дочка… Пусть не такая красавица, как эта, ему бы и невзрачная сошла, лишь бы относилась к нему с уважением и заботой. Правда, за что его и уважать? Вон когтищи у Ипате – кривые, костяные, пожелтевшие.

У Дженни тоже ногти изогнулись. Молочные, слабенькие, но – коготки. Только её когти, видать, обоюдоострые: причиняют ей страдания. Недаром на ней лица нет: осунулась, и глаза, хоть пока и не упырьи красные глазищи, – а всё не те, как зимой были, когда, счастлива, прилетела со своим Владом к нему на родину.

Боярин Ипате государю верен. Вместе кровь сосать отправлялись, вместе от живых оборонялись. Умён государь, силён и собой хорош. А только в мужья своей дочери боярин Ипате Дракулу не пожелал бы.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)