ГОЛЕМ
Пшеница

Пшеница

Острыми римскими серпами золотая пшеница Дакии под корень срезана. Дакийские мужи убиты – остались без них женщины.

Низко повязывала платок чья-то невеста, наглухо затягивала ворот у рубашки, но не обманула ни мужского взгляда, ни своей молодости. Из лучшей пшеничной муки свадебный пирог испекли.

Мужем её стал римский ветеран по имени Валерий, выслуживший у императора небольшой надел обещанной земли. Приданого хватило на пару волов и дом. Много богаче была невестина семья до войны, но Валерий не гнался за богатством. После двадцати лет походов получить собственную землю – если это не назвать счастьем, что же тогда им называется? А женщина, что согласилась разделить с ним кусок хлеба, – это уже сверх счастья, это дар. Кого из богов благодарить за него, кого просить, чтобы не опомнились от чрезмерной щедрости, не взяли обратно?

Налились колосья на засеянном весною поле. Время жатвы.

Непривычный обращаться с серпом, поранился Валерий. И рана-то неглубока, и не такие раны бывали на теле, да время жаркое. И кое-как перетянув кровоточащую руку собственным поясом, отправился домой.

К дому он подходил сзади, и услышал, что возле двери его жена с кем-то беседует. По-дакийски Валерий говорил плохо, но кое-что понимал, вот и прислушался, стоя за углом.

– Хватит, не упрекай меня больше, – говорит его жена, – хотела я пойти следом за тобой, но мать меня удержала. Ты сам выбрал свою участь. А кто я? Не была тебе женой, и твой отец, может быть, не пожелал бы меня в невестки. Мы с тобой просто целовались...

– Мы с тобой так целовались, что ранней весною на землянике завязывались и поспевали ягоды, да не о том речь между нами сейчас. Как ты меня предала, взяв в мужья римлянина?

– Прости. Скажу тебе, как. Не думала я о том, что он римлянин, ни о том, что лицом не так хорош, как ты, ни о том, что годами немолод. Стала его женой, потому что лучшего мужа мне не надо.

Обрадовался Валерий её словам и выбежал из-за угла. Видит – на земляной насыпи возле дома сидит молодой дак; у него плащ скреплён на плече золотой пряжкой, а из-под рукава на правом предплечье виднеется татуировка: вепрь с обнажёнными клыками, а ниже – сокол с расправленными крыльями. Жена перед ним стоит, будто наказанная.

– Здравствуй, – сказал Валерий, припомнив два-три дакийских слова, – будь гостем у меня в доме. Кто ты и как тебя звать?

Ничего не ответил ему гость на вежливую речь. Медленно, медленно повернулся он и обратил к хозяину левую половину лица.

Горестно вскрикнула жена. Шагнув вперёд, Валерий заслонил женщину. А тот, кто посетил их, встал, словно утомившись сидеть на солнцепёке, и вошёл в дом, куда его пригласили. Заглянули – а там никого нет, все углы пусты.

Было от чего вскрикнуть, было чему удивиться! Ведь глазница гостя была окружена разорванными клочками почерневшего мяса и потерявшей цвет кожи. А в глазнице вместо человеческого влажного ока, предназначенного содержать в себе яркость звезды, лежала чернота, уводящая в ночь смертей и предвидений. Поворотом меча в глазнице, как угадал из собственного воинского опыта Валерий,были раздроблены кости черепа. И ещё понял Валерий, что ни один воин, потерпев такой удар на поле боя, не смог бы остаться жив, – не то, что ходить и допрашивать чужую жену, почему та ему изменила.

Водой из ручья, протекающего сзади жилища, дакийка промыла мужу порез от серпа, приложила подорожник, перевязала белым полотном, а на полотно капали и расплывались её слёзы. Свободной рукой Валерий стянул с её головы платок, чтобы погладить по принадлежащей ему голове, по волосам – части своего достояния:

– Не бойся. Не плачь. Одни только дети пугаются призраков, а я римский солдат, не боялся живых даков, и мёртвого не испугаюсь. Видишь, стоило мне появиться, как он исчез… Завтра пойдёшь со мной в поле, и если снова придёт – сразу его прогоню.

И жена кивала, утерев глаза. Кого им бояться, когда они вдвоём?

Вот только тени предвечернее солнце положило как-то иначе, нежели всегда, – как будто предметы внешнего мира изменились, или это тени от предметов, которых нет?

Перед сном Валерий и его жена, светя форарём, обошли всё своё небольшое владение, весь двор, заглянули даже в стойла к волам. Красноватый фонарный огонь отразился в спокойном зрачке животного. Валерия разобрала зевота. Успокоенные, легли они в постель и потушили фонарь.

И вот тут-то земляной пол отдал звук чьих-то шагов. Из дальнего угла приблизился невидимый в темноте и встал у изголовья. У Валерия наготове короткий меч – свистнул меч, но разрубил лишь воздух. Валерий зажёг огонь – никого чужого нет, а жена лежит, вытянувшись, закрыв лицо ладонями. Целуя тонкие пальцы, насильно Валерий отвёл её руки от лица.

– Его нет, он ушёл. Ну посмотри же, его больше нет. Что ты спряталась, как маленькая...

Заснули они при свете. А на рассвете жена сварила на скорую руку бобовую похлёбку; позавтракали и взяли с собой, чтобы было чем пообедать, и ушли работать в поле.

Безеоблачно белое небо; под небом поле. Жнёшь и ничего не видишь, кроме серпа и колосьев; а кажется – кто-то идёт за тобой. Обернулся – нет никого. И опять кто-то идёт за тобой. Обернулся – нет никого. Посмотрел вокруг – жена далеко его опередила; работает, не поднимая головы.

– Отдохни! Солнце высоко, пора обедать.

Присели они на обочине, собрались было есть, но подозрительно стало Валерию, отчего это у платка, которым завязано горло глиняного сосуда, край приподнялся. Первым взял он крынку, попробовал – и стал плеваться: горечь-то, горечь! И отдаёт гнилью!

– Что с похлёбкой? – спросила жена. – В тени стояла, неужели испортилась? – И потянулась за крынкой.

Опрокинул похлёбку Валерий. Где пролилась она, там земля почернела.

– Славной похлёбкой нас угостил твой одноглазый дружок! Глотнул бы чуть побольше, и прямиком к нему, собирать асфодели на неведомых полях.

– Ты боишься смерти?

– Боюсь. А ты не боишься?

– Раньше не боялась. Я знала, что после этой минуты боли для меня начнётся истинная жизнь, я попаду к Замолксе, и радовалась. Но теперь я не дакийка, через тебя я наполовину римлянка. А римляне так боятся смерти, хоть в их жизни мало по-настоящему хорошего... Должно быть, после смерти римлян ожидает что-то ужасное.

– Рано думать о смерти! Приободрись: можно чем-нибудт отвадить нашего знакомца. Отыщем колдуна – Дакия всегда славилась своими волшебниками...

– Вы убили наших волшебников, а те, кто остался в живых, скрылись в пещерах. Да они и не станут помогать нам против него!

Безрадостно возвращались они домой с дневных работ, без слова, без соприкосновения рук, и это было Валерию страшнее, чем все дакийские лары, лемуры и ламии. Брови у жены сошлись, и прорезалась между ними прямая складка.

А вечером долго сидели они на земляной насыпи, медля идти ночевать в доме. Валерий в знак примирения сорвал и принёс дикий цветок, и брови расправились. А потом, неизвестно как, очутились на земле водре двери и так слились, будто нет им дела ни до какой беды или наоборот – перед последней бедой.

Вдруг Валерий заметил, что жена смотрит пристально куда-то вверх, мимо него. Так и есть! Луч звезды, восходящей на небо по вечерам, отражается в пустой глазнице. Штаны и рубашка смертно белеют на молодом неуязвимом теле. Звёздым глазом глядит он на два соединённых тела, которые, смятенные, горячие, человеческие, содрогаются у его ног.

Зачерпнув ногтями кусок сухой земли, римлянин запустил его в мёртвого и ещё крепче обнял жену. Жена закричала, хлестнула Валерия по щеке.

– Ну, бей меня! Ударь ещё раз! Всё равно я сильнее тебя, не выпущу, не отдам ему. Смотрит? Пускай глазеет на то, что ему недоступно. Продадим дом и землю, уедем из этой страны, где вольготно одним мертвецам...

Наутро волы ревели, ворочались в стойлах. У доброй хозяйки их тем же серпом, которым накануне она жала пшеницу, смуглое горло перерезано.

Не убила она мужа сонного. Значит, не пожалела.

Римлянам-то умирать куда труднее. Они перед смертью смеяться не умеют.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)