ГОЛЕМ
Путь

Путь

Часы на столбе возле сквера показывали, что время близится к двенадцати. Можно ещё и вправду успеть на работу. Но – зачем? Зарабатывать деньги, повышать квалификацию историка, собирать материал для диссертации… По сравнению с открытием, которым наградил его знахарь, ничто не имело смысла.

"Ну что, отец? Ты действительно отец мне? Сколько ещё твоей мёртвой спермы рассеяно по всей Румынии? Против Чаушеску выступили рождённые согласно его указу об отмене абортов. Таких до сих пор называют детьми Чаушеску – чаушеями. А что получится, если против Дракулы восстанут все его дети? Революция похлеще декабрьской!

Ничего. Одного тирана сбросили, сбросим и другого. Правда, другой похуже. Чаушеску мог всего лишь заморачивать наши головы тошнотной пропагандой, над которой мы всё равно смеялись. С тобой дело серьёзнее. Ты подчиняешь людей своему влиянию так, что Чаушеску и не снилось. Ты делаешь их подобными себе. Если бы он обладал твоими возможностями – вот обрадовался бы!

Ты – мерзок. Ты распространяешь своё тлетворное влияние на всю страну. По твоей вине она вертится в круговороте вечного возвращения, никогда не выходя за очерченный тобою круг. Ты – корень зла. И его надо вырвать. Даже если я – твой сын. Особенно если я – твой сын.

А – Дженни? Что ты с ней сделаешь за то, что не подчинилась тебе – не стала такой, как ты? "Недолго осталось просить за живых…" Надо спешить. Очень страшно не успеть."

Улица, ведущая к музею. Ряд тополей. Детский сад. Слева – вид на церковь. Действующую.

Надо взять в церкви святой воды. И купить нательный крест. А потом на рынке разжиться чесноком. После церкви – сразу на автобус. Надо полагать, какая-нибудь осина найдётся в горах. И всё это успеть до заката. Вампиры днём, кажется, спят. Но если и не спят, справиться с ними легче, чем ночью. Ночью у них преимущество…

Из притвора церкви дохнуло нагретым воском. Мёдом. Погребальной грустью. Этнографией. Тёплое. Темноватое. Праотцовское и праматеринское. Мама говорила, его крестили: ещё на первом году жизни дедушка с бабушкой к попу отнесли. Она неверующая, но не отказалась из уважения к родителям… Это, должно быть, единственный раз, когда Мирча побывал в храме – в любом. Он без труда мог перечислить отличия протестантизма от католицизма, изложить доктрину Будды и назвать имена ведических божеств – но ни разу не участвовал ни в одном религиозном обряде. Он сдал на "отлично" зачёт по архитектурному устройству православной церкви – но то, что в ней происходит, осталось чужим… Спрашивать о том, где набрать святой воды, где купить крест, показалось вдруг стыдно и нелепо. Всё равно что войти в чужой дом, взять понравившуюся вещь и унести без разрешения хозяина.

Хозяин, похоже, добр. Он не рассердится; пожалуй, даже не удивится. Но вещь будет действовать лишь постольку, поскольку имеет с ним связь – вот такие тут, кажется, необычные условия. Значит, надо хотя бы поздороваться. Иначе – стыдобища.

Деревянное распятие возвышалось особняком. Люди подходили к иконам, а вот к распятию почему-то нет, может, оно их отпугивало – и не случайно. Кто бы мог подумать, что в обычной действующей церкви можно наткнуться на такое изображение, которое лишь по случайности не входит в перечень шедевров религиозного искусства Румынии? Вытесанный из светлого, но потемневшего от свечного жара дерева Христос был лишён всякой благостности и приличного в обществе спокойствия. Этот был – казнённый страшным способом человек. Струйки тёмной крови, казалось, ещё ползли по лицу из проткнутых терниями дыр в коже. Вывороченная рана в боку отпугивала чёрной вздутостью. Предсмертная судорога окоченила сведённые, пробитые одним гвоздём ноги.

"Господи Иисусе Христе, - неизвестно откуда, из книг или воспоминаний деревенской жизни, это обращение пробилось в память, - прости, я очень мало знаю о Тебе. Раньше как-то не задевало, проходило мимо, а сейчас нет времени. Я – всего лишь историк, а история говорит, что разные люди очень по-разному судили, что Тебе нужно, а что не нужно, что Ты любишь, а что ненавидишь. Но Ты ведь не забыл, что Тебя когда-то казнили? Если не забыл, помоги, пожалуйста, остановить Дракулу.."

Что ещё? Встать на колени? Наверное, нужно. Это получилось неловко, непривычно, но главное, получилось. Чувствуя коленями холод и твёрдость пола, Мирча стоял и ждал, сам не зная чего. Ответа? Знамения? Понимания?

Постоянные прихожанки, после службы толпясь в проходах между скамеечками, недоумённо смотрели на незнакомого парня в замызганной куртке, который, не крестясь, не покупая свеч, прямиком прошёл и, будто сложась, бухнулся на колени перед распятием. Постоял минут пять, потом так же резко встал и выбежал из церкви, спрятав лицо в ладонях.

Каждая прихожанка сочинила на этот счёт свою версию. Среди версий попадались весьма романтические. Но ни одной, которая совпала бы с истиной…

Только за пределами церковного фигурного забора Мирча позволил . На него оглядывались прохожие. От него старались держаться подальше. А он смеялся и смеялся, пока не кончился смех.

Это ж надо! Ничего себе картинка! Мирча Кордеску со святой водой, будто на таракана с инсектицидом, набрасывается… на кого? На Дракулу, ну ладно, но у Дракулы есть имя. Его имя – Влад. Что бы там ни болтали разные знахари, он скорее человек, чем нечисть. Вампир, он был рождён таким же крохотным и тёплым, как все люди. У него было своё детство, своё постижение грамоты, свой ужасный опыт взросления – опыт взросления у всех ужасный, но у него, кажется, ужасней некуда… У него свои убеждения – пусть дикие, но Мирчины убеждения тоже кому-то покажутся, должно быть, дикими. Ему случалось проявлять не только жестокость, но и храбрость, но и великодушие. Они могли встретиться тогда, в декабре, на площади. Могли разговориться. Могли понять друг друга…

Смешно сказать, но сейчас, когда оба – взрослые, оба – на равных, было бы интересно пообщаться с таким отцом.

Но – жертвы Дракулы? Им что за дело до чужих родственных чувств? Надо просто, чтобы жертв больше не было. Поэтому убивать Дракулу всё-таки придётся. Но – как? Неужели кол, чеснок, осина?

Кол – орудие Дракулы, когда, облечён венценосной безнаказанностью, подвергал он мучениям своих подданных. Мирча не возьмёт кола в руки.

Он теперь знает, как ему поступить.

Для осуществления плана ему необходимо побывать в музее.

- Господин Кордеску, не ждал вас сегодня увидеть. Почему вы не взяли больничный?

- Я способен работать.

- Работать? В таком виде? Нет, ну это где-то слишком даже для вас!

Конечно, Мирча не мог не напороться на директора, который, едва взглянув на спортивные штаны и извозюканную ночными похождениями куртку, принялся с нервной настойчивостью приглаживать маскировочную прядь к лысине..

- Господин Бэлцату, сейчас придут экскурсанты…

- Их возьмёт Болован. Что с вами? Я имею в виду, что вообще стряслось-то? Вы что, с гуннами сражались?

- Нет, но готов.

- От вас одни шуточки… Раз уж пришли, идите разбирайтесь с каталогом. Да, и начинайте составлять отчёт о проделанной работе.

- Чьей?

- Своей. Что вы у нас тут нового узнали, что сделали. Предварительно. Потом обсудим.

Помещение каталога объяло пыльной прохладой. Шкафы с ящиками, отмеченными буквами алфавита, содержали в себе успокоительный консерватизм науки, в которой всё каталогизировано и заранее известно, но если и не известно, то выяснится непременно после очередной научной конференции. На жёлтом, исцарапанном шариковой ручкой столе чернела пишущая машинка… Музейная. То есть, музейная в обоих смыслах. С перекосившимися рычагами. С клавишами, обстучанными до неразличимости букв. Должно быть, она помнила ещё маникюр барышень-машинисток, которые стучали по ней ещё перед второй мировой войной.

Мирча ввернул под валик два разделённых копиркой листа. Задумался…

"Отчёт аспиранта Кордеску М. о проделанной работе.

Проведены раскопки верхнего археологического слоя дакийского святилища (I – II вв. н.э.).

Обнаружена чудесная златоволосая дева – Иляна-Косынзяна. Зовут Дженни.

Собран материал о деятельности Дракулы (Влада Цепеша) в наши дни."

Что – неужели это всё, что он успел в жизни? Не считая студенческих посиделок, более или менее радикальной политической деятельности, пяти научных статей, горюющей Миорицы, которая так ни разу ему и не написала, попыток воссоздать дакийский эпос, спеть под гитару песню "Поминки по Финнегану" и выучить если не ирландский, то английский как следует, в конце-то концов… Почти двадцать пять лет человек на земле прожил – и это всё, что он успел?

Ну так дело в том, что всё исправит пункт четыре. Который нельзя вписать в отчёт, потому что деяние ещё не свершилось. Но если свершится – это будет то единственное, что оправдает любую, даже самую серую и скромную жизнь.

Скомканные два экземпляра полетели в корзину вместе с копиркой. Действительность начала радужно плыть и размываться, и повинуясь требованиям дня после бессонной ночи, Мирча прикорнул на стуле, припав к широкому боку шкафа в светлом дээспэшном пиджаке, внутри которого смыкали ряды каталожные карточки. Внутри их белых палаток простиралась чернота букв, в которой следовало утонуть, утонуть без возврата и снова отправиться в чудесный лес, откуда он, оказывается, так и не выходил…

Подходя к гостинице "Лучник", знахарь поёжился: а вдруг всё повторится? Мгла затаилась в дальнем отделе его черепной коробки, поджидая миг, когда могла бы вырваться на волю, заполонив собой всё окружающее. Но кругом ясный день, не должно бы… У стойки администратора ему пришлось объяснять, как вышло, что дверь номера заперта ключом изнутри, а он сам оказался снаружи:

- Понимаете, захлопнул… нечаянно…

Дама-администратор в чёрном костюме и с шишкой волос на затылке смерила его проницательным, как у учительницы начальных классов, взглядом. В этом взгляде читалось, что она видит жильца насквозь. Конечно, он уехал в провинциальный город в поисках запретных внесупружеских наслаждений. Конечно, он забылся до такой степени, что сотворил что-то нехорошее с дверью. И, конечно, платит алименты двум-трём дурам… На изборождённом преждевременными морщинами лбу администраторши крупными буквами было начертано, что ей пришлось по суду требовать алименты с того, кто вселил в её сердце ненависть ко всему мужскому полу.

Знахарь попытался не принимать во внимание эту ненависть. В данный момент он совсем не требовал от женщин любви. С этой точки зрения, пожалуй, они совсем перестали существовать для него. Единственное, что его волновало: поднимется ли с ним администраторша? Наличие живой, хотя и ненавидящей, души позволяло удержаться на грани той бездны, что поджидала его в номере, покинутом при таких обстоятельствах… при таких – э, да что там говорить! Возвращение в места, где пережил ужас, равно возвращению ужаса. Кто испытал, поймёт без слов, а кто не испытал, тому растолковывать бесполезно.

Второй этаж "Лучника" после полудня был пропитан духом тихого часа в школьном лагере. Сонная выцветшая дорожка посреди коридора. Нетревожимые трупики мух в плафонах. Отсветы отражённого линолеумом солнца на потолке. Дама-администратор, врагиня алиментщиков и развратников, мужским солдатским шагом проделала путь до номера 205. Поковыряла ключом в замке. Тотчас могучий сквозняк захлопнул балконную дверь.

- Так вы ещё и балкон не закрыли, господин Дяк! – обвиняюще прошептала администраторша.

- Пожалуйста… Пожалуйста, зайдите сюда! Хоть на минутку!

Неизвестно, что вообразила себе администраторша, но она поджала губы:

- Претензии к гостинице есть?

- Нет, но…

- Если будут, подайте заявку горничной. Счастливо оставаться.

И она унесла в сторону лифта свою шишку чёрных седеющих волос, бросив знахаря наедине с кошмарами.

Всё, как было – и всё не в порядке. Жёлтую штору защемило балконной дверью. На столе – вздыбленная спортивная газета и банка сельди атлантической. В банке – застывший соус и два тёмно-серых заветренных кусочка, похожих на две кучки золы. На подоконнике – пепельница с раздавленным окурком. Сдвинутый стул. Одна только приземистая кровать сохраняет безмятежно-нетронутый вид. Понятно: ведь на ней не спали… Знахарь присел на кровать и задумался. Потом встал и принялся кружить по комнате. Всё быстрее и быстрее.

Ему казалось, воспоминания о том, что случилось в этой комнате, вызовут лишь страх. Кто мог предвидеть другую реакцию – возмущение? Жгучий мужской стыд. Над ним надругалась женщина. Унизила, подчинила, использовала его. А – то, что в лесу? Во сто крат хуже. Дракула! Властелин, что изрекает одни только истины. Настоящий мужчина! А он – знахарь, Тудор – кем был в том лесу? Полураздавленным червяком. Хныкал. Молил о пощаде.

Тёща может плясать от радости: Тудор бросает знахарево ремесло. Не сможет больше этим заниматься. И дело не в том, что Дракула его переубедил. Дракула его – уничтожил. Для знахарского дела нужен кураж. А куража больше нет. Выдуло балконным сквозняком. А может, выпал в лесу под ноги и завалился под прошлогоднюю хвою.

А без куража он – ничто. Даже не Тудор Дяк. Пусть унижает любая администраторша – он и не пикнет. Жена его тоже прогонит – со временем. Поймёт, что он пуст, как сигаретная пачка без единой сигареты.

Проверив, тщательно ли заперта дверь в номер, Тудор вышел на балкон. Его встретило солнце. Белизна балконных – слева и справа – стен, выгнутых, как паруса. Перегнулся через перила… Нет. Не пойдёт. Низковато. Да и весь-то "Лучник" - пять этажей… Но, может, найдётся в городе здание повыше?

С колокольни. Да, так, с колокольни.

Бр-р! Череп – вдребезги. Кровь во все стороны, как сок спелого арбуза – и обломки костей, как зёрнышки. Ну и?..

А что – лучше продолжать жить? Пустым? Лишённым надежд и смелости?

Вечно вертеться на терновом ложе воспоминаний. Изабелла, Дракула, лес… Гостиничный номер, лес, чудесное спасение… Ни от чего не спасло. Ни от чего. С колокольни головой – мерзко. Но и жить сил нет.

Зачем он будет нужен Руксанде? Чему сможет научить дочек?

А чему он их раньше мог научить? Магическим штучкам? Знанию примитивных человеческих хитростей?

Хотя бы тому, что мужчину нельзя унижать. Потому что, когда придёт время, мужчина обязан выступить на защиту женщины…

Что собирается сделать Дракула с этой, у которой волосы светятся? Которая его защитила? А он не смог защитить её в ответ. Струсил. Даже не сбежал, а – уполз. Что подумали бы его девочки? Смог бы он им это рассказать? Какой у них остался бы на всю жизнь образ отца?

А если он покончит с собой? Что будут думать дочери? Как переживут горе матери?

Самосохранение стало чем-то таким маленьким, что можно засунуть в карман. И выронить при случае, не заметив.

Уж если уходить из жизни, то – так, как подобает мужчине…

Из жаркого изнурительного сна Мирча вынырнул на поверхность настоящего. Пишущая машинка на столе. За окном вечер – золотым летним сиянием. Летний вечер всегда придаёт людям и предметам отдалённость, точно они уходят навсегда и не вернутся завтра. Ну всё. Пора. Ничто не возвращается – ни научные достижения, ни карьерные состязания; все они уходят в ночь, в никуда. Уходит и он. И хоть жаль золотого предвечерия, должно быть, жалость к красоте тоже пройдёт.

Какие добрые, чуткие у него, оказывается, сотрудники: . А вот он должен их подвести. У него есть ещё одно дело, которое надо закончить, прежде чем идти в дракулий замок… Выдернув из каретки все предшествующие листы, Мирча поспешно вдел туда ещё один, чистый, и напечатал вразрядку: "Объект на реставрации". Оторвал полоску с надписью и сунул в карман.

Жёлтенькие, в яичный желток крашенные полы скрипели цикадами. Мирча прошёл по скрипучим половицам, мимо образцов народного творчества, деревянной расписной утвари, тканых дорожек, мимо рождественской, для колядок, лоскутной маски с зелёными прямоугольными глазищами и двумя длинными белыми зубами, мимо национальной женской одежды, натянутой на каркас, точно на худенькое тело надетой – в глубь экспозиции.

В кармане позвякивали ключи от витрин. Сотрудник, пусть даже такой номинальный, как бухарестский аспирант, имеет доступ ко всем экспонатам. Даже – к ней…

Она была здесь. Тускло отсвечивала сталью в синих ножнах витрины. Сабля, выкованная в те незапамятные легендарные и книжные времена, когда тело Влада, ещё не прозванного Цепешем, было таким же тёплым, как у любого из ныне живущих. Не для нападения ковалась она. Место её было на поясе у крестьянина, чтобы мог оборонить и семью, и засеянное поле.

Кол – не оружие, а орудие расправы над беззащитными. Только тот достоин отнять жизнь, кто готов отдать свою. Так будет честно.

Правда, за пятьсот лет техника фехтования далеко ушла вперёд. А Мирча – кандидат в мастера… Но если верить легендам, у противника полно магических свойств, а это уравнивает шансы.

Померяемся силой, отец?

Холодный и чёткий блеск сабли отсек предшествующую одурь, мешанину смутных родственных догадок и вскрывшихся отметин прошлого. Отец ему Дракула в буквальном смысле или не отец – не всё ли равно? Может быть, дело тут не в крови? Может, древнее предание гласит: убить вампира можно, лишь признав в себе частицу вампира? И постоянно властвуя над ней, не давать ей захватить себя целиком…

Звякнул ключ в мелком замочке. Поднялась крышка витрины. Сабля сверкнула на свободе – наверное, впервые за весь двадцатый век. Застоялось, залежалось ты здесь, бедное оружие… Рукоятка удобная. Будто сабля – продолжение руки. А лезвие затупилось… Ничего, заточит. Оселком для косы. Вряд ли первый владелец сабли пользовался чем-то более изысканным.

Листок с надписью "Объект на реставрации" лёг в ножны витрины. Сегодня уже не хватятся. А завтра – завтра он вернёт Да-а, если победа достанется Дракуле, коллектив музея замучают разбирательствами. Вряд ли вампиры будут так любезны вернуть саблю на её прежнее место… На минуту в Мирче возобладал историк, ему стало жаль музейный экспонат, но Дженни было в тысячу раз жальче, и он, больше не колеблясь, окутал саблю полой куртки. Неудобно нести, но ничего. Потерпит. Главное, лезвие пока тупое, не порежешься.

Осталось всё запереть…

Молодой историк, только что совершивший должностное преступление, спускался по ступенькам княжеского крыльца. Предвечернее тепло лучистой пылью стояло над утоптанной дорожкой и сухим потресканным асфальтом. Обволакивало оно и знахаря, который уже поставил ногу на первую ступеньку и смотрел на сходящего к нему Мирчу снизу вверх, как на царственную персону.

- Ну вот и ты! Я фамилию-то твою забыл спросить. Знал только, что в музее работаешь. А тут, оказывается, тебя все знают! "Какой это, - спрашивают, - Мирча? Кудрявый, из Бухареста? Где-то там!" Ну и вот…

Выпалив всё это единым махом, Тудор Дяк принялся смущённо ковырять носком не слишком начищенного ботинка трещину в асфальте.

- Тудор! Ты – решился?

- Получается, что так.

- Но знаешь, теперь я не решаюсь тебя брать с собой. Это опаснее, чем ты думаешь. Я не стану возиться со всякой магической ерундой вроде кольев и чеснока…

- А, наплевать!

- Ты же знахарь!

- Знахарь из меня, выяснилось, что никакой. Зато в армии служил в десантных войсках. В драке я – зубр, если разозлюсь.

Мирча махнул рукой, едва не выронив саблю.

- Пойдём, Тудор. Точнее, поедем. До заката надо заглянуть ещё ко мне. Вижу, ты переоделся, и правильно сделал. Мне тоже надо привести себя в приличный вид. Мы собираемся на приём в княжеский замок!

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)