ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Раскопки и мирные сновидения

Раскопки и мирные сновидения

А тем временем раскопки продвигались своим чередом. Это была для Мирчи вторая смена – после экскурсий, после сонма бумажек отчётностей, помимо всего вороха дел, который обрушивал на него музей. Вторая смена – но только более желанная. Потому что желание разгадать загадку всегда побуждает к действию. Вопреки усталости. Вопреки физическим усилиям…

В первый же вечер он, сверившись с картой, подался размечать границы археологического квадрата. Это оказалось излишне. Археологический квадрат был виден невооружённым глазом. Он уступами спускался вниз, наподобие оврага. А также зеленел густейшими травами - вероятно, повинуясь закону, согласно которому, где славно вскопаешь, там на славу и растёт.

Стоило слегка разгрести дёрн на дне рукотворного оврага, как обнаружилась каменная кладка… Мостовая эпохи римского владычества? Румыны ведь формировались как изначально городская нация: даже слово "земля" в румынском языке происходит от слова, означающего "мощёная площадь"… Но нет: на мостовую совсем не похоже. Скорее, крыша… верх какого-то сооружения… Удивительно: разве бывают крыши из камней? Видимо, бывают, потому что, судя по звуку, под слоем камней скрывается обширная пустота… Что бы это могло быть? Научное любопытство пробудилось в молодом историке… Нет, пожалуй, даже не научное, а – нормальное такое любопытство. Человеческое вполне. Пробуждающееся у людей, наделённых воображением, при одном намёке на что-то, выходящее за рамки обыкновенного.

Святилище? Почему, кто вообще решил, что это – святилище? Храмы даков хорошо известны: как правило, это – дольмены наподобие Стоунхеджа, открытые небу и звёздам, выполнявшие по совместительству функции обсерватории, что позволяло жрецам предсказывать небесные явления и с невероятной точностью определять время. Однако то, что скрывалось на дне рукотворного квадратного оврага, обсерваторией быть не могло…

Поживём – увидим. Точней, раскопаем – увидим.

С каждым днём необычная постройка вырисовывалась всё отчётливее и отчётливее. А по завершении ежедневных раскопок он полюбил сидеть в охлаждённых красно-вечерних лучах на крыльце своего временного, но от этого не менее прочного дома, глядя в сторону леса. Всё то, что преследовало и волновало в столичной жизни, отступило и растворилось, оставив голову предельно ясной, тело – по-жречески или по-буддийски лишённым страстей. Здесь можно общаться с древними и жить по солнцу. Если поначалу ему тосковалось по музыке, без которой он не мыслил раньше себя, то сейчас он был рад, что не потащил с собой кассеты и магнитофон. Когда переберётся в нормальную квартиру с электричеством, это всё ещё вернётся – то, что взводило нервы, давало вдохновение для самых парадоксальных статей и рефератов, воспламеняло на политическую борьбу: "Айрон Мэйден", "Роллинг Стоунз", кое-какие малодоступные для общераспространённого слуха формы народной музыки – из тех, что не услышишь по радио… Всё это вспоминалось и радовало, особенно по утрам. Но не волновало так, как раньше.

Здесь, при минимуме внешних раздражителей, приходят иные, тонкие, порой враждебные городскому учёному рацио ощущения. Кажется, вот-вот начнёшь видеть невидимое и слышать неслышимое…

Вдруг Мирча вздрогнул: что это? На стволе ближайшего дерева распласталось непонятное чёрное существо. Летучая мышь? Гигантская лохматая жаба? Да это же белка! Всего-навсего белка, правда, чёрная и порядочных для белки размеров. Наверное, никогда не видела человека и пришла полюбопытствовать, кто это и что он делает. Восхищённый такой зверюгой Мирча попытался приманить её откушенной от белого батона горбушкой, потому что орехов у него не было, но белка хлеб есть не стала. И ускакала. "Ерундой занимается", – должно быть, подумала она.

Ошибаешься, белка! Целое дакийское святилище чего-нибудь да стоит. И завтра, возможно, в постройку, которая окажется дакийским святилищем или чем-нибудь иным, уже получится войти…

Следующий день выдался тих в Румынии. Правительство безмолвствовало, трудоспособное население трудилось, остальные граждане скромно занимались своими делами, количество смертей и правонарушений не выходило за пределы нормы, не было никаких выступлений знаменитых ораторов, нигде ничего не взорвалось... Поневоле задумаешься: что оно значит, такое спокойствие, к добру ли оно или к худу?

Мирче Кордеску не удалось открыть тайну дакийского святилища.

Он вошёл бы туда, непременно вошёл! Если бы взял лопату и принялся раскапывать землю до самого низа уже показавшегося дверного – непохоже, чтобы оконного – проёма. Как назло, верхняя арка проёма оказалась разукрашена вырезанным по камню орнаментом – как и само строение, ни на что не похожим. Местами, кажется, там различаются человеческие фигурки? Как бы то ни было, это – работа не для лопаты. Для тончайшей кисточки, которой следует осторожно сметать пыль и почву веков…

Мирча орудовал этой самой кисточкой так, словно старался ею дорыться до недр земных, пока не почувствовал разгорячённой потной спиной, что солнце наклонилось на вечер. Тут он вспомнил, что утром кончилась вода, и, значит, надо поскорее идти к колодцу – за километр. Километр туда, километр обратно, а с полными вёдрами не побежишь... Словом, к своему спальному месту Мирча пробирался уже ощупью и рухнул на него, не раздеваясь. При каждом движении ныли плечи. В темноте под закрытыми веками перед ним витали неотрытые ещё памятники дакийской культуры, а бледный месяц заглядывал в окна, ничем не занавешенные.

А в лесу бродит баба Докия с широким мешком. Домотканный ковёр поляны. Маленькая лисичка. Лиса – это та же собака, маленькая, рыженькая, пушистая, только глаза у неё жёлтые. В японской мифологии символизирует оборотня, как учил профессор Ионеску. Что им из того, дескать, молоды они и прекрасны, если в букете у невесты волчьи зубы и медвежьи когти? Вероника, ты видела записку? Экзамен по филологии перенесли на воскресенье. Миорица, вещая овечка, убери свой волчье-медвежий букет. Не предупреждай меня. Пожалуйста, не предупреждай. Пусть будет, что будет. Не надо!

Спит Мирча, а народившийся месяц сквозь голое окно заглядывает, на него смотрит…

Мирча вдруг проснулся, но продолжал слышать голоса из сновидения. Нет, это наяву. Не двигаясь, не открывая глаз, прислушался. Почти безмолвно, как шелест листьев:

– Вот это он и есть. Смотри, не разбуди его.

– А то он рассердится?

– С чего бы это – рассердится?

– Потому что мы пришли к нему без спроса.

– Рассердится не рассердится, а живые для нас хороши, пока спят… Ну, я пошёл.

Разжмурив один глаз, Мирча увидел перед собой что-то белое и, не дав времени на размышления ни себе, ни этому белому, кинулся, схватил... кого-то поймал. Эта кто-то, неожиданно застигнута, вскрикнула:

– Let me go!

– Экскьюз ми, – растерянно отозвался Мирча, тем не менее не выпуская маленькой холодной руки. – Who are you?

– I am an undead.

Мирчу сбило с толку произношение. Ему плохо соображалось во время прерванного сна, и в самом-то деле, что ещё за английский язык среди ночи? Поэтому он переспросил:

– Что-что?

Во тьме вздохнули еле слышно и перевели:

– Я не-мёртвая.

Мирчу несказанно обрадовало, что неизвестная иностранка владеет румынским языком, пусть даже и говорит такие странные вещи.

– Конечно, вы не мёртвая, – охотно подтвердил он. – С чего бы это вам быть мёртвой?

– Нет, вы не понимаете. Я вампир! Я упырь. Ипате! Ипате! – Её рука отчаянно дёрнулась с силой, превышающей женскую, но вырваться всё же не смогла. – Сейчас же отпусти меня, а не то я пожалуюсь Дракуле!

Мирча был не из трусливых.

– Жалуйтесь на здоровье. С какой стати я должен вас отпускать? Вы же вампир? Вы по мою кровь пришли, йес?

– No! Никогда! Я пришла посмотреть... ваша археология... я была историком, – упавшим голосом закончила она, как будто этой тайной извинилась за ночное вторжение.

Мирче стало отчего-то стыдно. О Дракуле она сказала так гордо, а вот теперь сникла. Историк. Коллега! Разве вампир может быть историком? Среди дня, пожалуй, Мирча задался бы вопросом, а бывают ли вообще вампиры, однако ночь счищала все прежние представления. Сильнее всего он хотел увидеть вампирочку – какая она? Волосы, которые блестят золотом, хотя лунные лучи из окна вроде бы на них не падают, а всё остальное зыбко, неопределённо, как полустёртый рисунок мелом на асфальте, как платье, не надетое ни на чьё тело, и грозит раствориться под чересчур пристальным взглядом. Но, кажется её лицо – не костяная маска черепа, так же, как и рука – не кости в оболочке пергаментной кожи, а обыкновенная женская рука, маленькая, правда, не теплеющая в Мирчиных взволнованных пальцах.

– Так вы историк! – громко сказал Мирча, как будто это объясняло всё остальное. – У меня есть ценные находки, могу показать. Только как же вы их увидите? Ведь здесь темно!

– Мы видим в темноте.

– Но всё-таки при свете лучше! – Так, свечи или фонарика у него нет; где-то были спички... в кармане... а в другом кармане? Растяпа, спички посеял! Слабенькая надежда на электричество, о какая ничтожная...

– Не надо. Я уйду. Пустите.

– Подождите!

– Не могу.

– Ну, задержитесь на пару минут, раз уж вы всё равно пришли. Мне бы только взглянуть на вампира. Никогда не видел настоящих вампиров, понимаете, пробел в моём образовании. А за это я вас отпущу. Договорились?

– Да.

– Честное слово?

– Честное слово

Мирча разжал пальцы. Босиком прошлёпал к противоположной стене, чуть не упав через лопату, нашарил выключатель. Спросил для верности:

– А вы не исчезнете при свете?

– Нет.

Мирча, поглубже вдохнув, нажал выключатель, не функционировавший с той самой поры, когда бетонные бытовки строились для чабанов, а товарищ Чаушеску ступал по земле Буковины.

И было ему ниспослано чудо.

Свет зажёгся.

И Мирча увидел её.

Он стоял перед нею растрёпанный, в протёртых на коленях штанах, не понимая, как он мог прикоснуться к ней, как посмел заговорить. В средние века паломники постились, прежде чем узреть икону Божьей Матери; он недостоин... Она опустила ресницы, конец золотой косы махнул по полу, прочертив полукруг среди строительного дряхлого мусора, превратившегося в пыль, и то, что она сейчас уйдёт, заставило Мирчу обрести дар речи:

– А как же археология? Есть половина глиняного сосуда, – он чувствовал, что говорит всё ненужное, и запутавшись в том, что действительно следовало сказать, представился:

– Меня зовут Мирча. А вас?

- Дженни.

Мирча улыбнулся простому имени. Она тоже улыбнулась, искренне и доброжелательно. Верхние два зуба – те, что называются клыками, – выдавались у неё чуть-чуть заметнее, чем это бывает обыкновенно.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)