ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Роберт

Роберт

Каждый вечер он заставлял себя бриться. Конечно, разумнее было бы делать это с утра, как поступает большинство налогоплательщиков мужского пола его возраста, но утром, при сером рассвете, каждый раз кажущемся чем-то вроде дымовой завесы, водить, пусть даже нежнейшим одноразовым лезвием (на бритвах он не экономил), по своей размягченной от сонного тепла подушки физиономии, которой резкий надзеркальный свет добавлял складок и, пожалуй, что там скрывать, морщин, не позволяя не заметить, что второй подбородок дожидается своего часа, когда он будет виден постоянно и всем, - было бы омерзительно и грустно. Хорошо, он не кинозвезда. Он не обязан подвергаться пластическим операциям, он никому не продавал себя вместе со своей кожей, зубами и мускулами. Тем не менее он ежедневно подвергает себя пытке прикосновения бритвенным лезвием к щекам, подбородку и шее исключительно по той причине, что бородатый или, хуже, небритый литературный агент не вызывает доверия.

Сегодня вечером у него было веское основание для бритья - на восемь назначена встреча с Мунтяну, который всегда одет в черное и всегда (всегда) выглядит безупречно.

Он еще задумчиво поворачивал лезвие под краном холодной воды в ванной, в то время как вся квартира уже начинала омываться закатом, - самое неопределенное время суток, ему никогда не удавалось уловить границу между днем и вечером, - и вода, журча, охлаждала его сознание приятной расслабленностью, но демон беспокойства уже легонько постукивал изнутри мозга в двери висков. Словно разбуженный толчком в спину, он выскочил на поверхность действительности. А? Что? Который час? Циферблат услужливо выбросил красные цифры. Десять минут восьмого? Быть не может! Холодная вода, унося короткие обрезки щетины, еще всасывалась трубой через отверстие в раковине, совершая округлые, булькающие, глотательные движения, а в комнате одновременно ударили верхний свет и "Pink Floyd", последнее, что он способен слушать, - то, что слушал подростком. Быстрота сборов бодрила, вжикнула "молния", обеими ногами он вскочил в ботинки, сливаясь с этим ритмом голосов, испытывая краткий прилив вдохновения

(как всегда, когда он делал что-то, необходимость чего была несомненна)

разгоряченно сочиняя, что скажет Мунтяну, оправдываясь за свое опоздание, но он успеет, это непреложно, это подтверждалось бас-гитарой. Ну вот, он готов, оставалось только шагнуть в комнату и выключить музыкальный центр, в тот миг, когда он замер. Восемнадцать часов двоеточие восемнадцать минут красных непреклонных в своей квадратности неопровержимых цифр. Он стоял посреди холла, нашинкованно отражаясь в створках дверей. Внезапно опустевшие звуки "Dark Side оf the Moon" своим шумом не могли вернуть Роберту его иссякшей подлинности, отложенной на целый час.

Пустота времени. Да, пустота времени. Его не удивляет, как он мог ошибиться: время полюбило ставить ему подножки. Опоздания. Преждевременные визиты. Или хуже, когда каждая пустая минута растягивается до размера двадцати четырех обагренных непрерывным тоскливым закатом минут часов суток точка. Чем интенсивнее он заполнял свой день, тем заметнее на фоне бурной, хотя излишней, деятельности становились периоды, которые любой другой на его месте - корпящий в конторе клерк, фермер с вилами в навозе - назвал бы свободным временем. Свобода! Осознанная необходимость! Интересно, разделяет ли Мунтяну принципы, принятые в его коммунистической стране?

Роберт, не разуваясь, прошел в комнату, где грохотали "Пинки", и его отражение медленно удалилось в глубину зазеркалья, в то время как над Лондоном торжествовал закат, и увеличение светового дня предвещало близкую весну, и то, что куртки уйдут в небытие, и еще другое, блаженное небытие просто... но будет ли оно блаженным?

Кто такой Мунтяну? Писатель? Историк? Румынский диссидент? Сохранение профессиональных тайн было вписано в контракт, однако не контракт и не самовольное стремление лепить из Мунтяну Великого и Ужасного Мунтяну пластырем заклеивало ему рот, а недостаток информации, столь прискорбный для создателя, Господа, Творца - да будет свет, и стал Мунтяну. Мистер Мунтяну, отчего бы вам не ознакомиться, вот список литературы, вероятно, "Властелин колец" читается легче, и все же Пруста я настоятельно рекомендовал бы вам преодолеть... Влад, это, конечно, между нами, но у вас скоро будут неплохие деньги, не скупитесь лишний раз принять ванну, таковы порядки в нашем прайде, о?кей? Да, кстати, зайдите в "Маркс и Спенсер", приобретите себе несколько смен белья и мужской дезодорант. Ваш английский почти совершенен, только - "this", а не "sees", позвольте языку высунуться в щель между зубами, вот так, "this"... Что его больше влекло и занимало в тот период: ненавязчивое руководство Владом Мунтяну - или Кларисса? Какую кучу дерьма, якобы добытую из его подсознания, предоставили бы для обозрения психоаналитики, подслушав его в данный момент! Если бы дело заключалось в подсознании, все было бы проще. Но суть не в этом, к чему, по мнению психокопрологов, сводятся конечные стремления, и что у него и Клариссы вылилось в хорошо отрегулированные содрогания, скользкие, как пахучий крем, когда он разводил ее ноги и, вдвигаясь в нее, шестым чувством не убитого в себе литератора отмечал твердость и отполированность подвергнутых депиляции голеней либо холодность

(неразгоряченность)

ягодиц, с течением времени все настойчивее предвещающую ледяной блеск официальных крючков и зацепок брачного контракта... в ад все это! Может быть, он попросту не создан для прочных связей, ни для чего более прочного, чем большие надежды. Чего он хотел? Всего сразу - и ничего в отдельности, здесь зарыта его главная ошибка. Он любил в Мунтяну свое создание, подтверждение того, что в нем, Роберте, скрывается достаточно творческих сил, чтобы безоглядно тратить их направо и налево, преображающих даже никому не известного румына-эмигранта в популярную фигуру автора исторических книг - не каких-нибудь романов, нет, строго научных сочинений, это гораздо труднее и изысканнее... Он был уверен: Мунтяну пишет тем, что получено от него. Уверен? Честно ответь хотя бы на один вопрос, один, - но самый трудный: разве ты смог бы написать "Генеалогию Трансильвании"? - а ведь это самая ранняя, написанная почти что вместе. Они много смеялись... Теперь Роберт боится опоздать даже на минуту и долго вытирает ноги, прежде чем войти, и каждый раз боится услышать резкость военной команды или повелительность приказа лорда своему слуге, проступающие сквозь вежливость, - и каждый раз получает именно это... С чем ты остался? Со своим стилем?

Не стоит. Никогда не стоит. Самоуничижение - мать всех недостатков, по крайней мере, для него это верно. Ему пора идти, ему действительно пора. Ярость сушащим закатом стояла в горле, и еще что-то... Желчь несостоявшегося величия или просто известности? Вдруг захотелось укол. Мысленно он повел свое неповоротливое, одетое для улицы тело в интимный уголок, ванную, где в аптечке упакованные шприцы уже не прятались за перекись и вату, но ампулы еще хранились в секретной зоне - в стене, слева от верхнего края зеркала, в водной глади которого, испещренной белесой рябью зубной пасты, колебалось его лицо, приобретая формы, которые он никогда не смог бы желать. Это средство забыться; я способен бросить в любой момент, но чем же тогда заполнить закаты? А бессонница... не будем о бессоннице. Позавчера в три часа ночи он увидел, как из зеркала пробивается его новое лицо, и испугался, но сейчас это не кажется страшным - какой бред, волосатая морда с черным носом, на носу белый шрам, нос раздвоен на конце, это последствия травмы в детстве, вся жизнь - это сплошная травма, и она же, как официант - на блюде депрессий - преподносит сияющий шприц. Уколоться? Две с половиной минуты, даже меньше. Он уверен, что сможет вести машину. Есть хирурги, которые под воздействием этих средств делают свои лучшие операции - высвобождается точность движений, уменьшается страх... Он представил Мунтяну, и все встало на свои места. Никаких уколов. Мунтяну догадается. До сих пор Роберт не давал поводов догадываться.

Почему он все-таки продолжает на него работать, отчего было не расстаться тогда, когда это можно сделать по-дружески? Ответ ему известен. Все о-о-очень просто. Деньги. Ему нужны деньги, чтобы оплак... чивать счета и оставлять кое-какие суммы на уколы. А уколы нужны для того, чтобы терпеть унижение быть литературным агентом Мунтяну. Вопрос. Что делать с этим замкнутым кругом? Ответ - ничего. Кроме того, чтобы периодически верхом на игле выпрыгивать за его пределы. Запер двери на запор. Darkness there and nothing more.

Солнце, очевидно, застряло в одной точке неба, позаимствовав продолжительность у полярного дня, точным попаданием ударяя в угол глаза, болезненно чувствительный (почему-то в такие моменты ощущаешь морщины), красными (инфракрасными) пучками брызжа из прогалов между отдельно стоящими домами, дробясь и рассеиваясь, миллион с половиной фунтов зависшего над его головой безрадостного света, - неужели он укололся? Не уследил за своими руками и правильным положением дверцы в аптечке - иначе как бы он смог настолько оцепенело-стремительно преодолеть расстояние, отделяющее его лондонскую квартиру от пригорода, не отдавая себе отчета в этой скорости, да и была ли, собственно говоря, дорога, не слилась ли она в сплошную линию шоссе, - он приехал на машине, так ли это? трудно поверить. Странная фантазия засела в его растекающемся мозге, и солнце было волшебным фонарем, высвечивающим этот образ на белой простыне воображения: он видел, одновременно как бы и изнутри, и со стороны, свой собственный нос, удлиняющийся и толстеющий, изо всех расширившихся пор, глубоких, как зловещие сальные кратеры, начинают пробиваться волоски, сливающиеся в сплошной шерстный покров, и мысленно он уже потянулся рукой, выщипать или выдавить ногтями, пока еще человеческими, чужеродные шерстины, хотя и подозревал невозможность возвращения исходного облика, - когда внезапно осознал себя перед воротами дома Влада Мунтяну. Действительность рывком впрыгнул обратно в свои рамки. Ничем не примечательный закатный свет перебирал холодную траву на лужайке, видимой через низкую железную решетку. Мунтяну никогда не впустит его раньше назначенного времени. Ни минутой раньше! Ни минутой позже! Вытирайте ноги! Яснее! Короче! Внутренне создатель восстал против своего создания еще в ванной с бритвой у зеркала. Тело его подготовлено томлением несделанного укола к тому, чтобы вставить дрожащую и ерзающую он непривычности ситуации, но абсолютно непреклонную

(скользкую подошву)

ногу в прорезь решетки и свалиться по другую сторону, уже во владениях Мунтяну. Не станет же наша знаменитость натравливать полицию на человека, которому обязана своим теперешним положением! Нет, он настолько опасается за свое инкогнито - коммерческий прием, предложенный Робертом, - что никогда не решится... Роберт вдохнул расширившейся грудью острый воздух, полный бычьей ярости. Он побежал через лужайку, устремляясь к дому. Со стороны это выглядело как тренировка в беге трусцой, правда, отчего-то тренирующийся был в мешковатом светлом плаще и туфлях, чей блеск сразу скрылся под жирными нашлепками, состоявшими из земли и травинок - однако сторонний наблюдатель отсутствовал.

Это довольно пустынное место, и хозяева здесь не любопытны. Если таковые вообще есть.

Дверь заперта - на звонок никто не отзывается - конечно! Разве он ожидал любезности от своего старого доброго друга Мунтяну! Но Роберт добрался до этого дома, и он в него попадет. Есть еще подвальное окно. Роберт почувствовал превосходство над иностранцем, который наверняка не додумался до возможности проникновения в дом таким способом. Под напором плеча Роберта рама легко откачнулась внутрь, еще легче оказалось просунуть в отверстие ноги, ботинки с визгом скользнули по стеклу, он кряхтя удерживался сжатыми пальцами за выступ стены над окном и, наконец, проскользнул внутрь, словно в глотку чудовища

кита Иона

В этот момент, очнувшись от светового обморока, солнце погасило свой непрерывный неостановимый безжалостный закат, закрывшись вечером - теперь надолго.

Роберт ушиб колени, упав на какой-то длинный предмет - железный, судя по звуку, и острый, как подумал, с ужасом потянувшись к коленям, готовый сквозь поток льющейся крови нащупать под обрывками мышц, напоминающих бахрому обрезанных джинсов, гладкую коленную чашечку. (Хм, лысый, как коленка!) Но он даже не порвал брюки. Шипя, он покачивался, растирая ушиб. Железная штука была продолговатой - должно быть, какой-то рычаг, хотя для чего, при самых смелых предположениях, нужен рычаг в подвале? Колени, медленно и неохотно, вернулись к норме незаметного существования, и Роберт распрямился, желая выяснить, куда он попал и каким образом он сможет покинуть это место.

Подвал был покрыт толстыми синими напластованиями вечерней пыли, скрывающей истинные очертания предметов и подменяющей их другими, раздвигающей его пределы, словно в зеркальной комнате ярмарочного аттракциона, хотя и без того он был достаточно велик, располагаясь подо всем домом, если не подо всем земельным участком, - нет, это немыслимо, обман зрения... Роберт наконец-то сообразил, что натолкнуло его на мысль о ярмарочном аттракционе. Недалеко от него, в двусмысленном соседстве с предметом, который больше не казался ему рычагом, на бетонном возвышении чернел продолговатый ящик. Как же, он помнит. Из телепередач. Этот веселый ящик напичкан жужжащими шестеренками и балаганными пружинами (ВОТ СЕЙЧАС ОНИ СРАБОТАЮТ), отбрасывающими крышку прочь - хлоп! - седой парик дыбом, в каждом глазу по электрической лампочке - зззздрассьте, а вот и я! С ослабевшим до тошноты сердцем Роберт обнаружил, что окно плотно захлопнулось, а задвижки сами по себе впились в пазы. Тусклый периметр стен потемнел - от недостатка воздуха? Симптомы абстиненции, мелькнула выдержка из устрашающе-медицинской литературы, еще ни разу - галлю-... нет, глюк. Просто глюк. Плюх. Шлеп.

Ко мне явился мистер Глюк.

Он был без рук, без ног, без брюк.

Выпустите меня! Ушибаясь о нагромождения хлама, Роберт ударил плечом в массивную дверь, обитую железом, - она даже не загудела от удара, настолько податливо она открылась, и Роберт выпал лицом на нижнюю ступеньку лестницы.

Что-то не так со ступеньками?

Опоры перил уходили над ним в высоту, подобно скорбным колоннам. Разве может быть что-то не так со ступеньками? Кроме того, что они деревянные.

В этом доме очень мало пластмассы, почти нет железа, зато масса дерева, тяжелого и скрипящего. И множество странных очертаний. Когда из круглого зала открывается сразу выход в чулан (высокий и безоконно-темный), и в распластанно-прямоугольную комнату, на дальнем полюсе которой чернеет какое-то комнатное растение, а быть может, подставка для зонтов. В этом доме скрипучие полы и тяжелые двери. Мягкость теней, благодетельность ночи, впервые за долгое время не терзающей бессонницей, дерево и звуки его шагов - он ощущал себя частью галлюцинации, а возможно, призраком, и новая должность его бесконечно увлекала кроющимся в ней обещанием полной свободы. Одна только вещь оставалась неразъясненной: что же там стояло? - подставка для зонтов? Разросшееся карликовое дерево? По этой причине, и ни по какой другой, он решил вернуться. Он стоял на пороге и ощупывал стены в поисках выключателя. Похоже, в этом доме не было ни одного выключателя.

Вот тогда он услышал в этой комнате, совсем близко от себя, стук, будто что-то большое и твердое, но легкое, упало на пол. Стук, и человеческий хруст в застарелых суставах, потягивание, слегка стукнувшись локтем о деревянную перегородку (стену?), зевок, с мгновенным лязгом зубами...

- Добрый вечер, Роберт!

Послышался обычный, возможно, слегка заспанный голос Мунтяну. - Я что-то сегодня поздно проснулся. Как там в подвале? Вы не испачкались? Да, кстати, включите свет. Выключатель за вашим правым плечом.

Как он различил? Болезненно вспыхнул свет - хотя это была не верхняя лампа, всего-навсего ночник под зеленым веселеньким абажуром с резвящимися слонятами - на самом деле мягко, не раздражающе осветивший Мунтяну, который сидел, полностью одетый, виднеясь верхней половиной тела над краем - чего-то - ящик для рассады? - разум Роберта отказывался принять смысл этого черного ящика с лакированными бортами, точной копии того, который пребывает в подвале на строгом бетонном постаменте. Вблизи него усиливался запах, вообще свойственный Мунтяну и не присущий, как внезапно осознал Роберт в этот замедленный, бесконечно часами сутками длящийся момент, ни одному человеческому телу. Он напоминал нечто близкое человеку, но не соприродное ему: душные пряные травы и смолы, законсервированные в пирамидах, тяжелые, расшитые золотом одеяния, до тления слежавшиеся под спудом. Кости животных. Отрезанные волосы. Мунтяну, должно быть, редко моется...

"Если я перестану принимать душ и заведу привычку спать одетым, от меня все равно никогда не будет пахнуть так. От меня будет пахнуть всего лишь обезьяной", - хихикнуло что-то внутри подсознания, как мигающая лампочка, из последних сил старающаяся не перегореть. Чем веселей, тем более зловеще. Вдруг он не заметил, как укололся перед выходом из дома? Роберт смотрел на Мунтяну широко распахнутыми глазами, как смотрел он в пять лет на иллюстрацию к сказке "Гензель и Гретель".

- Садитесь, - предложил Мунтяну.

Не найдя в комнате стула и оробев от того, что может не исполнить приказание, плохо скрытое за интонацией вежливой просьбы, Роберт присел на край гроба. Гроб не пошатнулся, его ребро было твердо и холодно. Жесткое ложе! Даже стальным бокам Мунтя... ну приходится туго - еженощно... Стоит ли продолжать именовать его - Мунтяну? Хотелось бы знать, ворочается ли он во сне? Лампочка снова оживленно подмигивает, теперь - красным сигналом тревоги.

- Ну, к делу. Что вы хотели обсудить со мной? Сюжеты? Изобразительные средства? Финансовые проблемы? Может быть, вас не устраивают ваши пятнадцать процентов? Не стесняйтесь, расскажите вашему другу Владу. Вы стольким помогли мне на моем нелегком пути в незнакомой стране, что я - ваш должник. Так чему я обязан вашим неожиданным визитом?

Мунтяну еще договаривал последние слова, но Роберту уже не было смысла прислушиваться, потому что он знал.

Знал!

Пятница!

Он ошибся днем, сегодня четверг.

Непреложность этого знания пронзила бы его на месте агонией стыда, но теперь она не играла ни малейшей роли. Мунтяну в гробу, как смешно, что бутафория из второсортных фильмов способна оказаться неподдельной истиной. А сегодня всего-навсего четверг.

- Ах, Роберт, Роберт, - выговаривал ему низким голосом Мунтяну, поднимаясь со своего спального места, скрипя сочленениями тела, щепотью выравнивая складки одежды, - зачем вам наркотики? Ваш образ жизни - сильнейший наркотик. Впрочем, я понимаю, когда разум не в состоянии заснуть...

Наркотики. Какое грубое, газетное слово. Применительно к тому, что сам он называл "веществом", "лекарством", "водой". Так значит, это были нар-ко-ти-ки. И ничего кроме. Как просто оказалось определить одним словом его вещество и вещество его снов. Кларисса! Вот кто не придает никакого значения оттенкам английского языка. Для нее слова - не ларцы с многовмещающим содержимым, а деревянные бруски разной длины, предназначенные каждый для своего гнезда. Определенно, в Мунтяну есть некое совпадение с Клариссой. Ему и это известно! И о бессоннице! Ну давай, давай, выкладывай все до конца! Что там значится следующим номером нашей программы? Размер презерватива? Ковыряние в носу? Боже мой! Ну да, такие подробности способен ведать один лишь бог. Не обязательно Иисус, надо полагать, он вряд ли станет интересоваться подобными вещами; какое-нибудь гнусное божество рангом пониже. Гребаный гностицизм. Этого еще не хватало, чтобы уж совсем для полного счастья.

- Не думайте, Роберт, что теперь я заставлю вас служить себе или обяжу выполнять поручения, противные вашей совести. Я даже никому не скажу о пристрастии, которое вы предпочитаете скрывать, - я лишен предрассудков вашего общества. Речь идёт всего лишь об одной маленькой услуге. Вы приобщили меня к современной культуре, приобщите же и к современной цивилизации - в форме наркотиков.

Наступившая ночь продолжала быть кошмаром. Вдвоем на его машине они съездили на квартиру к Роберту за лекарством и шприцами, причем Мунтяну ни на секунду не отпускал его от себя; чего боялся: того, что сбежит, или того, что покончит с собой? - для Роберта был вероятнее второй вариант, и он осуществил бы его, если бы сумел. Но самоубийство украдкой в туалете, похожее на внезапный приступ диареи, казалось Роберту неподходящим завершением даже такой жизни, как его. Включили свет по всей квартире

(и, судя по счету за электричество, они забыли его погасить)

долго плутали по ночным автострадам, едва не врезались в столб (Влад не умел водить машину, а в руках у Роберта руль вел себя, как пойманная беспокойная курица), наконец, каким-то чудом, скорее случайно, чем намеренно, вновь нашли себя в особняке Мунтяну, причем Роберт уже успел (подсознательно, лунатически) вскрыть упаковку со шприцами и обезглавить десяток ампул.

- Зачем это вам нужно, Влад?

- Роберт, теперь тебе известно, кто я, кем был. Сколько веков позади, сколько славы! Что я хочу: снова вспомнить или забыть? Если бы я знал! Хорошее средство от бессонницы, не так ли? Роберт, мы в чем-то близнецы: ты не можешь спать, я не могу жить... Хватит рассуждений! Помоги мне, вот и все.

Роберт, все еще идя на автопилоте, наложил жгут. Он сразу наткнулся на след недавнего укола напротив вены, но не стал задавать вопросов. У Мунтяну оказалось длинное волосатое предплечье; в том, как оно выступало из-под закатанного рукава, чувствовалось что-то более непристойное, чем если бы обычный человек целиком разделся перед ним, оно напоминало длинный корень, вывороченный из-под земли, но Роберт не стал фиксироваться на этом переживании, тем более, он не был уверен, что корень не является частью манифестирующей галлюцинации.

Берегитесь, детки! Мистер Глюк на подходе.

В свои вены он пока еще попадает безукоризненно. Всегда мазохистически-приятно наблюдать, как кровь, проникнув через иглу, клубится в лекарстве (а ведь это действительно лекарство), будто в синтетическом стекле. Вестники другого мира, вот мы кто. Немножко укрепляющего для наших деток. Витамин бодрствования посреди синтетического сна. Ай-ай, бай-бай. Ну же, Влад!

- Не действует, Роберт! На меня не действует!

Мунтяну сделался страшен и изменен. Он увеличился вдвое против своего, и так немалого, роста. Он пробил стену (ногой? головой?), и оттуда ринулись ночь и смерть. Роберт через прищуренные веки (на него-то подействовало!) наблюдал, как буйствует Мунтяну, ломая пальцы, и, кажется, на самом деле отломил один из указательных и швырнул под стол, на котором остывали шприцы. Роберт не пошевельнулся. В конце концов, это его дом и его пальцы.

Если на Мунтяну не подействовало это, на него не подействует ничто. В каждый шприц уместились двадцать желтеньких доз. Он, Роберт, не так стоек. После восстающего из гроба Мунтяну - кого еще ожидать? Эльфов? Гномов? Ведьму с раскаленной лопатой? Гензель и Гретель плачут, обнявшись, на темной поляне. Сон - это не страшно, если совсем наглухо без сновидений, как сказал Гамлет. Ну, если слегка и не так, то мог бы сказать.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)