ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Лирическое отступление Штефана Берчану

Лирическое отступление Штефана Берчану

О, народы, народы! Современные, древние и исчезнувшие так прочно, что нам не досталось от них ни имён, ни религий, ни знаков, - ничего, кроме, если призадуматься, физических черт, простых, грустных и малопримечательных. Люди похожи на своих родителей - похожи на своих дедов, которых они чаще всего знают - похожи на своих прадедов, которых знают уже в меньшем количестве случаев - похожи на тех, кого они просто не в состоянии назвать. Тем ироничнее и фатальнее сходство. Эти русые волосы - в точности те же, что потели в жару под войлочной шапкой, эти глаза - того же цвета, как те, что бесстрастно взирали на жертвоприношения, на этой коже след от комариного укуса вздувается пузырьком точно так же, как и триста, и тысячу, и три тысячи лет назад. Всё это подтверждает простую истину, обратную той, в которую нас приучают верить: в истории вечна плоть. Дух же - кратковремен. Повеял и отлетел.

Но чем они занимаются в этой своей странной вечности, отлетевшие духи угасших племён? Развлекаются битвами, после которых убитые тотчас же оживают, чтобы начать всё сначала? Пьют на бесконечных пирах ржавое вино из окровавленных кубков? Смотрят на нас, забавляясь чуждостью тех, кто так схож с ними?

Случай подарил мне информацию об этом, и, кажется, сейчас я знаю больше, чем прежде знал.

Десять лет назад мне довелось разговаривать с одним русским дипломатом; на меня его вывели общие знакомые. Сам он был украинец, похожий больше на поляка, - худощавый, неуловимо-серый, гордый до выспреннего гонора, - родом из Черновиц, вследствие чего прекрасно знал с детства румынский язык. На протяжении долгого времени работал в советском посольстве в Бухаресте. Наша беседа, передавать содержание которой было бы неуместно, принесла пользу обоим. Под конец он вступил в область откровенности и рассказал мне то, что не рассказывал никому, ни жене, ни близким друзьям, - это было всё равно, что говорить в ямку, выкопанную в земле, ведь мы знали, что наша встреча первая и последняя. Никому на свете не придёт в голову, что нижеследующая история имеет отношение к нему, так что, полагаю, я не нарушу тайны, передавая её содержание. Впрочем, никакой тайны не было: он не брал с меня честного слова и даже обещания молчать, - нет, просто суть дела настолько удивительна, что единственной подходящей аудиторией оказался я.

Итак, дипломат, назовём его Рудковский, - такая фамилия часто встречается в его родных местах, а его настоящая оканчивается также на "-ский", - однажды летом, в конце, примерно, шестидесятых годов, был срочно отозван из отпуска. Точнее, учитывая то, что он отдыхал у родственников в Черновицах, ему было предписано немедленно по прибытии за ним машины отправиться в Румынию, где надлежит состояться встрече с товарищем Чезаром Попеску (это имя я сообщаю безо всяких колебаний: кто только в Румынии не Попеску или не Ионеску!). Дипломатам, как и военным, не всегда объясняют, зачем и почему, но в данном случае было упомянуто, что речь идёт о несанкционированных Варшавским договором испытаниях некоего секретного оружия, что не может не затрагивать стратегические интересы Советского Союза. Рудковский удивился - труднее всего ему было представить румын в роли изобретателей и испытателей секретного оружия: какого, какого, спрашивается?! Но приказы не обсуждают, их исполняют.

Помнит, перед тем, как выйти из дому, он чуть ли не две минуты провёл перед окном, медленно застёгивая пиджак, глядя на крыши Черновиц, на ранние утренние облака, пропитанные не успевшим взойти солнцем. Был август, а может быть, конец июля, нет, точно, август, тридцатого июля успели отметить его день рождения, а тридцать первого он провожал на вокзале жену, она беспокоилась об их квартире, в которой шёл ремонт...

- Что, не дали тебе догулять, Стасик? - посочувствовала его немолодая тётя.

Он поцеловал её морщинистую, но до сих пор чрезвычайно дамскую щёку и вышел, отказавшись от завтрака. Если когда-то, в самом начале начал, дела службы вызывали в нём гордость за самого себя, которому поручают столь ответственные задания, то с возрастом это чувство появлялось всё реже и реже, а теперь не помогало, даже будучи искусственно вызвано. Хотя задания, поручаемые ему теперь, были серьёзнее, чем раньше...

Машину не прислали к дому, требовалось добираться до гаража, расположенного на окраине, и эта псевдоконспирация тоже его раздражила. Хотя и не слишком. Ведь черновицкие окраины - приятные местечки, и прогуляться мимо них по дороге не так уж плохо. По пути он сравнивал буковинскую природу с подмосковной, которую имел возможность наблюдать в свои редкие посещения служебной дачи, и лениво приходил к выводу, что отличия не так уж разительны, однако Буковина выигрывает за счёт какой-то буйной, неугнетённой, всепроникающей жизненной силы. Зонтичные растения на обочине выше взрослого человека. Широко разросшиеся лопухи навевают мысли о тропиках. А дальше - милое, памятное с детства, - зелёные изгороди, и - виноград, розы в каждом дворе. Ох, эти розы, их запах вводит в обморок... Дипломат ощутил, что, помимо цветов, в саду оглушительно пахнет какая-то травка... но здесь его воспоминания временно прерываются.

   На своих двоих или воспользовавшись маршрутным такси - одним из этих способов, - он наконец добрался до искомого гаража. Точнее будет сказать, он как-то вдруг обнаружил, что добрался. Он отчётливо помнит гараж с железной дверью, стенами, выкрашенными серой, как шофёрские штаны, бензиновой испариной, - помнит, что он опоздал и побыстрей вскочил на переднее сиденье машины (почему-то ею оказался грузовик), не задавая и не получая никаких вопросов, и не предъявляя и не требуя никаких документов. Железные ворота растворились, глухо скрежеща, и они выехали. Дальше помнит, как грузовик плыл по шоссе, укутанный облаком реденького дождя, - переднее сиденье отчего-то располагалось впереди кабины, и поэтому дипломат двигался, как деревянная фигура на носу тех кораблей, которые давно уже не плавают даже в Тихом океане, а в Атлантическом или Северном Ледовитом - и тем более. Кожаное сиденье с мазком белой краски, выразительным, однако не пачкающимся, даже с кожаными подлокотниками и чем-то вроде подставки под ноги. Как же он не боялся упасть? - Но Рудковский признаётся, что перед ним от земли до неба в смутной поросли прорастающей весны такая красота разверзлась по обе стороны шоссе, что он боялся даже бояться чего-то постороннего, лишь бы ничего не упустить из взгляда. Мохнатые от лесов горы, видные до отчётливости треугольных елей на склонах, между которыми ртутными зеркальными ручьями просверкивают реки. Но вот ещё удивительнее - на самых белых вершинах, куда не достигают дождь и тучи, сидят, одно напротив другого, - солнце и месяц.

Вот уж не знал, что мир воистину совершенен!

Не сразу даже и обнаружил Рудковский, что один его ботинок, сам на себе развязав шнурок, сронился и исчез на шоссе между колёс грузовика, косо упав на разделительную линию. С ужасом заметив сей факт, дипломат закричал шофёру нечто вроде "Стоп! Подождите!" или ещё что-нибудь из этого ряда, что полагается кричать в подобных случаях, но шофёр не остановился: то ли не понял, то ли было приказано не останавливаться. И Рудковский смирился с потерей. Утешился надеждой купить новую обувь на месте.

Высадили без предупреждения, в каком-то районе современной городской застройки, и грузовик куда-то исчез. У дипломата неожиданно стиснулась душа. Двор, клумба, ноготки, петунии, низкие кусты с мелкими заострёнными листьями, чёрно-рыжими, словно окисленное железо, - Боже мой, Господи, разве он пересекал границу, это уже румынская растительность или ещё Украина? Что это за страна? Всё опознаваемо знакомое, внятное сердцу, - и погнутые качели, и кирпичные дома, словно переболевшие на ногах социализмом, - однако мозаичный орнамент на фасадах домов мог принадлежать разве что древнейшей из советских республик. Допрыгав до лавочки возле подъезда, он первым делом снял оставшийся ботинок и носки и завернул их в забытый кем-то газетный лист с непонятным витым шрифтом, и сунул под пиджак, потому что ему показалось, что босой дипломат выглядит всё же более умно, чем дипломат полуобутый. Далее, в поисках человека, у которого он мог бы спросить дорогу, он вошёл в ближайший подъезд с застоявшимся бетонным холодом, почувствованным босыми ступнями, и поднялся по ступеням, обсыпанным белыми веснушками краски от недавнего ремонта. Закруглённые светлые коридоры, сколько света, - но сильнее Рудковского удивило внутреннее устройство дома. И как здесь живут люди? Не коммунальными квартирами, а, что ли, коммунами или, скорее, общинами: слева и справа тянутся бесконечные двери, за которыми чувствуется ряд жилых многокомнатных отсеков. В конце коридора обнаружилась скромная чистая кухня с длинными, выстроенными в ряды столами, - скорее буфет, чем кухня. И снова никого. На подоконнике в трёхлитровой банке завис под кромкой воды чайный гриб, а в окно с форточкой, отверстие которой закрыто марлей, тянет закатом, или, может быть, грустью? Неужели он целый день прослонялся в этих непонятных коридорах? А вдруг это сон? И, всё равно уже безнадёжно опоздав на встречу, он решил пожелать: если это сон, пускай передо мной явится товарищ Чезар Попеску, чтобы я мог выполнить возложенное на меня высокое поручение, - не спрашивая себя, каким образом поручение, выполненное во сне, может зачесться ему наяву.

Но никто перед ним не явился, и он всерьёз забеспокоился. Если это сон, то слишком реальный и неуправляемый. Если это не сон - какого чёрта делает советский дипломат в неизвестной стране, в чужом доме, к тому же босой! Надо скорей выбираться отсюда!

Да, кстати, хотя был он бос, однако вот что характерно: ничуть не поранил свои городские, изнеженные обувью, подошвы. Напротив, от гладкости и словно даже мягкости камня в его тело изливалась такая благость, что даже проеденный беспокойством мозг убаюкивался и готов был сдаться мысли, что в конце концов всё получится и всё удастся. Ведь свершилось главное: он видел союз солнца и месяца, а больше нечего желать в этой скудной на события жизни.

У подъезда возле лавочек и саженцев уже не безлюдно, собрались загорелые мальчики и девочки, все спортивные, худенькие, одетые в трусики и майки, коллектив старух, мужчина, сложённый как молотобоец, но с чемоданчиком сантехника... нет, всё-таки союзная республика. "Это Советский Союз?" - Кивают, но, кажется, с трудом понимают русский язык и не имеют понятия, что такое - Советский Союз. Заговаривает по-английски, по-французски - удивлённо взмахивают руками, изображая, что никогда ничего подобного не слышали. "Что это за город?" - отвечают коротким словом, как будто не вовсе неславянским, но чуждым. "Борс? Вормс? Это Германия?" - но меньше всего это было похоже на Германию! Отчаявшись объясниться, Рудковский отвернулся от них к двери подъезда, обклеенной объявлениями, и последнее, что он увидел, был график… уборки территории или, возможно, дежурства по кухне, написанный на языке, понятном будто сквозь пелену, как иностранный язык, отдельные слова которого были выучены в детстве, но потом забыты. В графике значилось:

"1-я большая неделя

2-я большая неделя

малая неделя..."

Рудковский пришёл в сознание, укрытый больничной простынёй. За окнами палаты взамен ирреального продыха весны снова колыхался душный, конкретный, бодрственный август. Дипломату сказали, что его жизнь вне опасности. Пока он лежал в больнице, международный конфликт разрешился. Родина желает ему скорейшего выздоровления. Ему ставили капельницу. Он понял, что прощён, хотя и не знал, за что.

Что с ним всё же произошло, остаётся непрояснённым по сей день. Врачи сказали, что пережитая кома, из которой его с трудом вывели, - первый звоночек сахарного диабета. Но Рудковский в течение месяца страдал не от симптомов, полагающихся при сахарном диабете (он ознакомился с медицинскими учебниками), а от светобоязни, тошноты и головной боли, концентрирующейся в теменной части. А главное - глядясь в пронесённое контрабандой зеркальце, под своими редеющими волосами он обнаружил порядочный кровоподтёк - в таком месте, которое никак не могло бы пострадать при падении...

А слова, написанные в графике, он запомнил и в поисках загадочной страны перелопатил все справочники, - безрезультатно, и он оставил поиски и решил забыть о происшествии, пока случайно, читая альманах "Эврика" за 1975 г., не наткнулся на сообщение, что именно так, большими и малыми неделями, исчисляли время исчезнувшие даки.

Рассказав, он уставился на меня. Я не знал, какой, в сущности, ответ мог бы ему дать.

- Скажите, - спросил я, - у вас в то время были враги?

- Ну, не то что враги… Как у всех. Скорее, недоброжелатели. И по службе… Но в Черновицах у меня нет и не было ни одного врага!

- Кто-нибудь мог желать, чтобы переговоры между Румынией и Россией не состоялись?

- Нет. Но для румынской стороны выгодно было отложить обсуждение этого вопроса. Каждые сутки, да что там - каждый час играл роль. Ваш дальний родственник, Атанасеску, мне потом признался…

- Вот вам и разгадка. Вас просто стукнули по голове на тихой улочке и отволокли ваше бесчувственное тело в заросший подмаренником промежуток между двумя заборами. Кто-нибудь из агентов румынской госбезопасности. Убивать бы не стали, а вот сотрясение мозга и потеря сознания были вам обеспечены. Русская сторона организовала поиски. Нашли вас не сразу, возможно, с ударом по голове кто-то всё-таки перестарался, отсюда и кровоподтёк. Тем временем высокие лица договорились обо всём сами или через других посредников, и пришли к соглашению, что лучше не поднимать шума. А чтобы замять дело, придумали для вас легенду о сахарном диабете.

В его глазах я прочёл, что похожие доводы он и сам себе выдвигал неоднократно, а от меня ждал чего-то иного. Я возмутился:

- А чего вы хотите? Машины времени, физических формул, параллельных пространств? О какой машине времени может идти речь, если социалистическая Дакия - это не прошлое, не будущее, это вообще… не пойми что! Я бы на вашем месте успокоился.

- Я не могу успокоиться, пока мне не докажут, что это происходило не по-настоящему.

- Конечно, то, что вам представилось, происходило по-настоящему. Каждый вечер, засыпая, мы попадаем в миры настолько же истинные, как наш. Утешьтесь! У вас необыкновенные паранормальные способности. Вас бы в Древней Греции посадили на треножник и заставили возвещать волю богов.

Не знаю, что его рассердило - то ли слово "посадили", то ли знак равенства между его приключением и сном - однако расстались мы хотя и вежливо, но слегка нервно.

И только через час после того, как за ним закрылась дверь, я спохватился: да ведь я забыл спросить самое главное - вышел ли он из больницы в тех самых ботинках, которые надел, отправляясь утром в начале августа на ту важную встречу? И если одного ботинка не хватало и из-за этого пришлось покупать новую пару, как объяснили его исчезновение? Ведь, согласитесь, для человека, находящегося в коме, неестественно так себя вести: разуться, встать, забросить или спрятать один ботинок туда, где его никто не найдёт, ну, а после снова улечься и застыть полубездыханным телом?

По правде говоря, мне жутко думать об одиноком сером узконосом ботинке югославского производства (в тот год в странах Варшавского договора были модны именно такие), до сих пор, быть может, лежащем на асфальте какой-то шоссейной Аппиевой дороги, уводящей в страну, которая не существует, обронённом неведомо когда, неведомо где…

Впрочем, на шоссе или возле забора, ботинок долго лежать не будет. Один - он ни на что не годен. Выбросят на свалку. Или куда-нибудь ещё, подальше в заросли, к земле поближе. А земля переработает.

Как переработала уже многое до того.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)