ГОЛЕМ
Великая битва за Трансильванию

Великая битва за Трансильванию

Лирическое отступление Фотины Морозовой

Это случилось зимой 1998 г., когда я уже начала свою работу над переводом "Мунтеницы", но подвигался он медленно и неуверенно. Приходилось параллельно усовершенствовать свой румынский и закапываться с головой в книги, написанные или изданные на родном языке, чтобы уточнить, как принято переводить на русский то или иное название или выражение. К тому же подпирала апробация давно выношенной диссертации, а это процедура самая страшная. Известно, что защита диссертации обычно проходит относительно гладко, потому что если соискатель не защитится, то слишком много уважаемых людей — и научный руководитель, и рецензенты, и члены Учёного Совета — оказываются клиническими идиотами, которые дали слабой работе путёвку в жизнь. Зато на апробации таких ограничений не существует. Там любой не разбирающийся в теме субъект норовит попинать работу, а заодно слегка пройтись по соискателю ногами.

И вдруг — поистине "вдруг"! — посреди всей этой маловесёлой обстановочки получаю известие, что Москву — совсем ненадолго, и исключительно по своим недоступным для простых смертных делам — намеревается посетить Штефан Берчану. Собственной персоной. Во плоти. То есть, надо полагать, что во плоти. С такими личностями ни в чём нельзя быть стопроцентно уверенными. Опять же, гарантии никто не даёт.

Но, с гарантией или без неё, мне удалось договориться по телефону о встрече. В румынском посольстве. Что на Мосфильмовской улице.

Конечно, я волновалась. Однако дорога была настолько наполнена препятствиями, что излечила меня от этого чувства. Сперва пришлось искать возле станции метро "Киевская" остановку нужного троллейбуса, потом втискиваться в него (что удалось только со второй попытки — зимой пассажиры резко толстеют за счёт шуб и пальто), а потом ещё продышать в инее окна крохотный пятачок и не отрывать от него глаз, чтобы не проехать нужную остановку. Вот потянулись однообразные, отличающиеся только флагами, особняки посольств. И вот, наконец, троллейбус притормозил в пробке возле стандартного белого здания, мачта возле которого несла поникший от влажности и холода красно-жёлто-синий триколор[1]. На крыльце различался человек в своеобразной позе. Он, на манер былинных богатырей, высматривал из-под ладони: не покажется ли откуда ворог? Протискиваясь к выходу, я подумала, что, вероятно, ворогом являюсь я.

Дальнейшее показало, что такие мысли могла навеять разве что мания величия, усугублённая незнанием нравов и обычаев румынского посольства.

Добравшись по дорожке не слишком хорошо расчищенного асфальта до его ворот, я обнаружила на нём массивное запирательное устройство (язык не повернётся обозвать эту внушительную механику замком!), оснащённое устройством переговорным — по виду не менее современным и хитрым. Я сказала отбывавшему службу в застеклённой будке солдатику, что мне назначена встреча в посольстве. Добрый молодец, высматривавший ворога, к тому времени с крыльца улетучился. "Нажмите красную кнопку и говорите", — равнодушно посоветовал страж ворот и снова уткнулся в детектив. Я выполнила его пожелание. Сначала система громко и безнадёжно попищала, потом наконец кто-то вышел на связь. С этим кем-то мы нашли взаимопонимание не сразу. Только после того, как я несколько раз повторила на разных языках, что у меня назначена встреча со Штефаном Берчану, он оживился:

— А, да-да-да-да! Берчану! Фотина! Бампирь!

— Бампирь-бампирь! — радостно подтвердила я.

— А что вы хотите?

У меня уже начали замерзать руки.

— Пожалуйста, откройте дверь!

По ту сторону мощного переговорного устройства дико удивились:

— Входите! Не заперто!

Да здравствует румынское посольство — самое румынское посольство в мире!

Как мне удалось всё-таки встретиться со Штефаном Берчану — это отдельная песня, которую я не слишком хорошо помню. Фигурировал там ещё некий Боршан Траян — до сих пор не знаю, какая из этих двух составляющих обозначает имя, а какая — фамилию. Там, на Мосфильмовской улице, в шестнадцать часов пять минут, начался один из самых неожиданных дней в моей жизни, завершившийся ни много, ни мало, как на следующее утро. Не подумайте только чего-нибудь лишнего или же личного! Просто я не предвидела быстроты реакции Берчану: едва он услышал о политической деятельности моих друзей, которые в свободное от работы и учёбы время занимаются примерно тем же, чем занимался Мирча Кордеску, и Ласло Ковач, и Адриан Пэтрашку, и сам Берчану в не таком далёком прошлом — сейчас же захотел встретиться с ними. Пришлось изымать его из посольства, чуть ли не под расписку, и ехать с ним на Сретенку, к Кате Ткачук, где имеют обыкновение собираться все-все-все. Все-все-все, конечно, собрались и напали на слегка дезориентированного, но не теряющегося от избытка московской экзотики гостя. Одни постоянно встревали с вопросами: то — каковы перспективы традиционализма в Румынии, то — о проблеме евхаристии в культе Залмоксиса, то — какое из имён этого загадочного бога должно считаться наиболее аутентичным. Другие донимали его требованиями, чтобы "новые даки" вышли наконец из подполья и создали новую Восточную Европу — Pax Barbarica. Добрая Катя Ткачук ни о чём не спрашивала, а подливала чай то в мою, то в берчановскую чашку. Это было не лишне. Часа через три у меня начали заплетаться не только язык, но, кажется, и мозги: не таким уж я была асом по части синхронного перевода с румынского и обратно! Мы могли бы превосходно общаться по-английски, но в этом пункте домнул Берчану оказался суров. Он считал неприличным, чтобы румын и русская, в чьих языках много общего, что обусловлено общностью исторического пути наших народов, переговаривались на языке посторонней германской группы. И действительно, вглядываясь в прошлое, я признаю: насколько беднее получилась бы наша беседа, если бы мы пошли по линии наименьшего сопротивления… Конечно, если в разговоре образовывался затык, неразрешимый румыно-русскими средствами, мы не стеснялись призывать на помощь и английский, и румынский, и французский, и даже символику жестов, отдающую языком глухонемых.

Так вот, уже под утро, когда даже самые рьяные подумывали о том, чтобы слегка соснуть там, где находились, Берчану небрежно обронил — запамятовала, по какому именно поводу:

— Знаете, это так же старо, как великая битва за Трансильванию…

Поскольку я высказала недоумение и попросила уточнить, что это за битва, в каком году и где она произошла и кто в ней победил, Берчану мило улыбнулся и сказал, что конкретной битвы, собственно говоря, не было; когда произносят слова "великая битва за Трансильванию", имеют в виду нечто другое. Что именно — я хочу вкратце пересказать, так, как поняла и запомнила.

Есть территории, которые от заселения их людьми и до наших дней существуют спокойно. Покушения на них кратковременны и успешно отражаются туземцами, либо пришельцы быстренько их завоёвывают, и спокойное житьё-бытье продолжается. А есть и другие, где уровень конфликтности высок. Принадлежность их какому-либо народу или государству постоянно оспаривается. Историческое бытие таких территорий представляет собой растянутое во времени противоборство двух или более сил. Состав сил может меняться, но само противоборство остаётся неизменным.

К группе таких территорий принадлежит Трансильвания.

Древнейшие данные нам недоступны, но с некоторой уверенностью, на основании археологии, можем утверждать, что Трансильванское плато ещё в первобытные времена было заселено — какими-то тихими людьми, о которых известно только то, что они были знакомы со скотоводством и хоронили покойников способом трупоположения, скорчив навеки их тела в узких могилах. Однако ещё до тех отчётливых времён, которые получили название античности, тишина была нарушена вторжением даков. Это племя довольно быстро прицепилось к захваченной территории и окопалось здесь, тревожа соседей грабительскими вылазками, самой знаменитой из которых был поход царя Буребисты. Естественно, такая деятельность не могла остаться без внимания. Военное положение в Трансильвании только начиналось. В I веке нашей эры она заинтересовала римлян. Отлично! Бои шли долго и упорно, они составили наиболее героический фрагмент монументального полотна румынской истории, и тем не менее Рим одержал победу. Здесь бы и успокоиться, но нет! Новообразованная провинция Дакия, ядро которой, подчёркиваю, составляла неизменная Трансильвания, скоро была утрачена и Римом. Наплывает переселение народов. Трансильвания становится объектом вожделений авар, готов, гуннов. Вождь гуннов, знаменитый Аттила, с гордостью носил титул царя Дакии. Но вот Аттила умирает, не совладав со своей наложницей-немкой…

— Аттила был махонький ты-ыкой, щупленький, косоглазый, — шепнул мне рядом сидящий Олег, — а у немки грудь, как два арбуза, — изобразил он жестами.

— Что? — не понял Берчану.

— Вы признаёте себя потомком гуннов? — наобум перевела я.

Берчану был как будто не против признать себя потомком гуннов, но способ смерти Аттилы явно оскорблял его мужское достоинство. Сдохнуть на бабе — нет, это не по-румынски, не по-берчановски. Он сказал что-то насчёт того, что за столько веков все крови перемешались, и обрисовал нам оставшуюся траекторию великой битвы за Трансильванию.

В жутких судорогах рождается классическое средневековье Восточной Европы, в Румынии — православный феодализм. Трансильвания — Седмиградье — заселённая Валахами, саксонцами, венграми-секлерами, словаками — становится уже тем яблоком раздора, которым остаётся на протяжении всего нового времени. Она поставляла правителей и претендентов на престол для королевства Венгерского и для княжества Валашского. Она была подчинена сперва Османской Портой, затем — Австро-Венгерской империей, чтобы никогда больше не иметь независимости. Сейчас венгры, хотя и соглашаются жить на этой территории рядом с румынами, всё настойчивее добиваются автономии. И опять рассуждения о высоком уровне конфликтности.

А может быть, на самом это никакой не "уровень конфликтности"? А если речь идёт о борьбе сил, о которых мы имеем столь же ясное представление, как инфузория-туфелька о слоне? Возможно, на самом деле сражаются между собой не люди, а какие-нибудь языческие боги, или падшие ангелы с верными, или просто одни падшие ангелы с другими, или просто Добро и Зло, и наши выстрелы — отражение эха их шагов? В их мире война — дело обыкновенное. Говорит же Бог Лучафэру: "Хочешь, дам тебе флот и войско, чтобы ты прошёл, воюя, всю длину земли и ширину моря…" Для таких существ, разумеется, кажется секундой то, что для нас представляется веком. И цепь разрозненных событий, которые мы затрудняемся даже объединить общим термином, для них — одно. Битва за Трансильванию. Правда, даже с их точки зрения жестокая, требующая напряжения всех сил. И хотя бы поэтому она заслуживает наименования "великая".

Вероятно, велика будет она и по своим последствиям. Но об этом мы не имеем ни малейшего представления. О чём и было сказано.

— Нет, ну за что воюют люди, понятно, — решил уточнить один из наших завзятых геополитиков, — за рынки сбыта, за стратегически важные пункты… А эти — за что?

— Темнота! — заставил его выпасть в осадок некто, считающий себя последователем Мирчи Элиаде. — Там же горы! Разломы земной коры! Там снизу всякие священные эманации прут!

— Снизу? Ничего себе священные! — не вытерпел православный товарищ. — Это же бесовство!

— И когда ты освободишься от своих примитивных понятий "верха" и "низа"? Если хочешь знать, боги-целители и боги-убийцы, боги грозы и боги ясного неба, и покровители воров, и психопомпы, все они наделялись одной и той же божественностью…

И между ними завязалась небольшая умственная драчка.

Так они временами и без заезжей знаменитости отлично сами себя развлекали.

За что я ими временами почти горжусь.

Берчану рассказывал с такими выразительными подробностями и так убедительно! Никто из нас даже не усомнился, что понятие "великая битва за Трансильванию" существует, более того, что оно общепринято в исторической науке. Он почти заставил меня оплакивать своё невежество. Ведь я-то самонадеянно считала, что знаю о Румынии всё, а чего не знаю я — того и знать не стоит!

Но сколько ни проводила я розыски — и в Ленинской библиотеке, и в библиотеке Иностранной литературы, и в Интернете, — мне не удалось отыскать ни намёка на великую битву за Трансильванию.

А может быть, это я сплоховала и перевела как "битва" то, что следовало перевести словом "борьба", или "тяжба", или каким-нибудь другим русским словом? Нет, ведь это было бы слишком логично и общепринято, и в этом не было бы никакой новизны…

Полагаю, Берчану нас попросту напоследок разыграл. Это вполне в берчановском духе: поместить нереальное среди действительно бывшего, причём одно настолько сливается с другим, что непонятно, где — что, и рискуешь обмануться и принять небылицу за происходившее в действительности, а действительный факт счесть небывалым.

Тем более, что наша жизнь вообще и история в частности предоставляют массу возможностей для такой подмены.

1 - кстати, протестую против того, что в современной русской журналистике название "триколор" применяется к любому трёхцветному знамени. Исторически — это название именно государственного флага Румынии!

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)