ГОЛЕМ
Весна и политика

Весна и политика

Они столкнулись на станции зеленой линии бухарестского метро, не доезжая одной остановки до "Университатя" - то ли на "Пьяца Романэ", то ли на "Тимпурь Ной". Да, именно на "Тимпурь Ной". Он сразу узнал на ходу эту девчонку... девушку, несмотря на то, что она состригла свои нелепые кудерьки, за которые ее прозвали Миорицей. Она училась курсом ниже и приносила ему взносы от группы в студенческий профком. В этой встрече не было ничего мистического, и тем не менее они удивились, и обрадовались, и присели на скамейку, и разговорились, пропустив два поезда. На всякий случай, чтобы избежать неловкости, представились заново: его зовут, как выяснилось, Ласло, ее - Вероника. Она живет тут поблизости, возле гостиницы "Интерконтиненталь" - шикарный район, а вот ему все годы обучения приходилось мотаться в центр с бульвара Авиаторов, да, самый дальний конец, рядом с музеем села, он привык и гордится своим районом, правда, добираться не совсем удобно… В нынешнем году теперь уже Веронике предстояло закончить университет. Перемыли косточки любимым и нелюбимым преподавателям, посетовали, что теперь будет трудно устроиться по специальности, и, наверное, теперь уже всегда... "Как поживает твоя группа? У вас ещё учился такой длинный студент... кажется, Мирчей его зовут? Я его видел на площади, во время декабрьской революции. Интересно было бы пообщаться." При упоминании Мирчи Вероника неожиданно вспыхнула от удовольствия. Да, он у них в группе самый способный, а что касается общения, то они могут поехать к нему прямо сейчас. И ничего неудобного! Родители у него в такой час на работе, а он пишет диплом, то есть она-то знает, как он пишет, больше книжки свои загогульные читает, а диплом у него давно готов...

Как-то так устроилось, что они сели в вагон подошедшего поезда и с пересадкой доехали до какого-то окраинного, очень солнечного и совсем весеннего района, в котором Ласло прежде не бывал; там минут пятнадцать шли по асфальтовым пересекающимся дорожкам, своими радостными лужами предвкушавшими лето, пока не свернули к серой кирпичной девятиэтажке. Занавеска в окне первого этажа была отдернута, и сквозь не мытое целую зиму стекло они со смехом, объединившим их, различили Мирчу. Он только что отложил учебник, стремительно прошелся по комнате, зашибив колено о край стола, подирижировал внутренней музыкой при посредствии шариковой ручки, наклонился к какому-то синему круглому предмету на подоконнике, потрепал этот неопознанный предмет по макушке, состроил ему рожу... "Мирча!" - заорали сразу вдвоем. Он услышал через стекло, кажется, даже обрадовался; жестом изобразил, что пошел открывать дверь.

Ласло думал: какие отношения между Вероникой и Мирчей?

Он с Мирчей начал общаться совсем просто, как бывает между людьми, которые постоянно ходят в одни и те же места на одни и те же мероприятия, постоянно видят друг друга, так что заочно уже почти познакомились, и официальное знакомство здесь большой роли не играет - формальность, не более того. Хотя этого парня, тоже с истфака, он давно уже нигде не встречал, с того декабря, и тотчас же у Ласло обрисовался перед глазами, впрыгнув в настоящее, серый зимний день, волнующаяся площадь, смена власти, тогда они ещё не знали, что Чаушеску расстрелян, или нет, тогда ещё не был расстрелян, какие-то темные сведения, но вместе с ним леденящее и радостное чувство, словно вся вселенная перестала существовать, и кудрявая Мирчина голова выдавалась вверх из толпы, а лозунг он поднимал ещё выше своего роста, и, наверное, потому никто не прочел, что же там было написано.

- Привет, Мирча, чем занимаешься?

- Готовлюсь к защите диплома.

- И какую тему взял? По двадцатому веку что-нибудь?

По истфаку гуляла из уст в уста легенда о студенте, которого вызывал майор ГБ за реферат о "Железной гвардии". Причем в реферате студент не хвалил Кодряну и компанию, он их ругал, но с таких позиций, что уж лучше бы хвалил - так сказал майор. Ласло хотел спросить, не писал ли Мирча чего-нибудь о "Железной гвардии", но побоялся, что это покажется глупо. Перед соратниками он вечно стеснялся показаться глупее, чем есть.

- Ну уж фиг! Что я, самоубийца, что ли? Одна официальная версия двадцатого века рухнула, другую ещё не утвердили, считай, что двадцатого века вовсе нет. Мы в древности отсидимся… Свежая тема: реконструкция проклятия царя Децебала на основе мотивов нартского эпоса. Вот сижу, доделываю сноски.

- Какого-какого эпоса?

- Нартского. Нарты - небывалые предки осетин, это такой индоевропейский народ на Кавказе, в России...

Или нет, кажется, он сказал "легендарные предки"?

- А это у тебя что? "Причины расцвета культа Аполлона в правление императора Августа"...

- А, не обращай внимания. Помогаю младшекурсникам. Ну, и они мне... финансово...

- Мирча, я поставлю чайник?

- Сиди, Миорица. Ты же гостья, хотя и староста. Сам поставлю.

И все-таки: какие между ними отношения?

Пока Мирча отлучился на кухню, Ласло не удержался и посмотрел, что это за темно-синий шар красуется на подоконнике.

Им оказался глобус звездного неба...

Под сипение и свист закипающего чайника они стихийно переместились по коридору, мимо ещё одной комнаты с закрытой дверью, на кухню, где бигуди в целлофановом пакете на верхней полке застекленного кухонного шкафчика обозначали проживание в этой квартире Мирчиной матери, а пачка "Родопи" на подоконнике и въевшийся в стены табачный запах - сам Мирча спортсмен, не курит - видимо, отца… Из-за этих следов посторонней жизни Ласло показалось, что в кухне присутствует сразу много людей, и в большой компании он сразу перестал стесняться. Вероника извлекла из шкафчика (отменно же она ориентируется на этой кухне!) пачку полупридушенных галет и банку с сахаром. Торопиться было некуда, Ласло сегодня в ночную смену, Мирча рад возможности отвлечься от диплома, а Вероника всем своим видом стремится доказать, что для нее не существует вообще никакой обязаловки. Эта прическа ей все-таки идет больше, чем прежняя, потому что открывает уши. А у Вероники бесподобно красивые уши, Ласло заметил это только сейчас. Почему сказать "красивые глаза" – в порядке вещей, а "красивые уши" звучит смешно? Наверное, потому, что глаза - это вывеска человека, они заметны всем и каждому при официальном положении лица "анфас", а чтобы разглядеть форму уха, надо сидеть к человеку вот так, сбоку, различая самые тонкие волоски и мельчайшие переливы цвета кожи, и это немного смешно, оттого что слегка интимно. Вероника то ставила локти на стол, то убирала руки за спину, наверное, чтобы показать, как ловко ее обтягивает этот голубой свитер, а если свитер не заметят, то незачем было приходить в гости.

- Что ты там егозишь, староста? - бестактно спросил Мирча.

- Ищу часы. Мои отстают.

- Будильник у меня в комнате, а зачем тебе?

- Следить, сколько времени в запасе. А то вернется с работы товарищ Овидиу и нападёт на нас.

- Брось! Он в последнее время здорово расцвел к моим гостям. А если я скажу, что вы из университета, он вам даже обрадуется. Для него главное условие - чтобы я не водил домой "никаких политических".

- "Политические"?

- Ну, условно… Раньше были политические, теперь не знаю, какие. Скорее, фрако-гето-дакийские.

Ласло не поверил услышанному:

- Постой, постой! Ты состоял в "Юности Фракии"?

- Нет, но контакты с ней у нас были.

- Может быть, ты и Пэтрашку знаешь?

- Я с ним знаком. Как он теперь? Так же пьет? Чем вообще занимается?

- Разным. Примыкал к монархистам, потом к национал-царанистам, теперь создает собственную партию. Бороду отрастил. Пьет ли, не знаю, ты меня удивил: я его ни разу пьяным не видел. Он организует разные лекции, чтения… Когда позволяет рабочий график, я на них хожу, но не часто. Дела, работа…

- Ну, до революции и у нас было отлично! Весело, тревожно, без особых затрат энергии можно было чувствовать себя борцами с режимом. А после того, как сбросили Чао, зачем туда ходить?

- Да как тебе сказать? Втянулся. Больше как-то не с кем общаться. Умом-то я понимаю, что не всех из наших "фракийцев" можно назвать хорошими людьми…

- Это точно!

- Ну, тебе объяснять не надо. В быту - настоящие свиньи. Не считают за грех воровать - правда, при мне воровали только книги... Не все они даже умные люди, в обыденном толковании этого слова. Но когда пообщаешься с ними подольше, понимаешь, что со всеми остальными представителями рода человеческого просто не о чем говорить.

Вероника иронически усмехнулась. Ласло сделал извиняющийся жест: мол, к присутствующим не относится.

- Говорить они мастера, - согласился Мирча. - И люди замечательные, хотя и не слишком хорошие. Только сделать хотя бы что-нибудь органически не способны.

- Ты их зря обвиняешь. Их просто не допускают к власти. Бывшие партократы препятствуют.

- А они не стали сражаться с ними за власть!

- Разве это так уж плохо? Просто побрезговали. Их время ещё придет, вот увидишь. А сейчас они просвещают людей, рождают - ну, как это выразиться - чувство истинного, а не казенного, патриотизма…

Вероника, в которой ещё задержалось несколько атомов прежней Миорицы, кажется, перестала следить за разговором. Ласло чувствовал себя виноватым, словно он делает что-то не то: ведь, в конце концов, он поехал сюда вслед за Вероникой! Но политика - о, это тоже великая женщина, и бывает ревнива иногда.

Ласло, члена "румынской националистической организации", как характеризовали "Юность Фракии" газеты, угораздило родиться венгром. При этом он так напирал на то, что и венгр способен быть патриотом Румынии, подчеркивая при этом, что он венгр, что неизбежно казался окружающим бОльшим венгром, чем чувствовал им себя на самом деле.

- Я считаю, - разгорячился Ласло, - что сегодня каждый честный человек в Румынии должен быть румынским националистом. Да, именно - румынским! Независимо от национальной принадлежности. Кто бы мы ни были - венгры, турки, цыгане, я не знаю, армяне, немцы - страна-то у нас одна.

- А я как-то долго вообще не задумывался о своей национальной принадлежности, - сказал Мирча. - Даже читал все больше переводы... Просто в какой-то момент понял, что я румын, румыном родился, румыном, надо полагать, когда-нибудь и умру, и самым разумным с моей стороны будет смириться с этим фактом.

- Оригинальная форма патриотизма, - не сдержался Ласло.

- Так ведь и Родина - оригинальнее некуда.

Вероника вышла в прихожую. Там, перед зеркалом, водянистым и темноватым вследствие отражения в нем давно не менявшихся обоев, она примерила шляпку, лежавшую на подзеркальнике. Улыбнулась так светло, как не улыбалась на кухне, положила шляпку обратно. Достала из сумочки, которую она повесила на вешалку поверх своего синего пальто, губную помаду, подкрасила губы. Достала ещё учебник, полистала его иллюстрированную ненужность и положила обратно. Проинспектировала взглядом одежду на вешалке. Мирчину куртку не стоило пристально рассматривать, она и так помнила ее всю, до клочка вылезшей поролоновой подкладки. А коричневое пальто Ласло хранило следы каких-то, может быть, революционных, столкновений в виде двух длинных прорех, одна на спине, другая на левом рукаве, зашитых широкими, явно мужскими стежками… Затем возвратилась на кухню. Разговор, как показалось, существенно с места не сдвинулся.

- Ну, и разве это они обещали? - возмущался Мирча. - Если бы знал, вообще бы не стал с ними связываться. Я думал - стоит доверить Румынию таким, как они, и все пойдет по-другому. Не обязательно лучше, но по-другому, все уже звереют от этой неизменности! Стабильность - худший враг румын; мы долбим одни и те же фразы с упорством, с которым наши предки на протяжении тысячелетий лепили глиняные горшки одной и той же раз и навсегда заданной формы и украшали их одним и тем же орнаментом. Дайте нам что-нибудь, переместите нас в будущее или опрокиньте в архаическое прошлое, но пусть это будет нечто настоящее! Я говорил лозунгами, я стопроцентно верил. А после революции обнаружилось, что они и не собирались брать власть, они с легкостью уступили ее другим, недостойным, потому что единственное, на что они способны - стихи, болтовня или героическая смерть. Я не говорю, что этого мало, нет, это лучшее, чего можно пожелать современной политике, но, понимаешь, я засомневался. И так до сих пор и сомневаюсь.

- Вообще, что ли, во всём засомневался? И в том, что Чао стоило свергать?

- Нет, не скажи! Лучшее воспоминание в моей жизни. Ты и сам, наверное, подтвердишь. Братцы, какой взлет, когда что-то рушится! Сколько небес разверзается! Столько не разверзалось за всю предшествующую жизнь… Меня как раз тогда ранило. Лежу поперек улицы, в поясницу упирается край бордюра тротуара, а душа не здесь, она где-то в восьмистах метрах над уровнем моря, но однако же не покидает окончательно меня. Справа валяется ещё кто-то. Какое-то создание из тончайшего эфира, медсестра, что ли, поит меня из кувшина. Душа пока при мне, но такое блаженство, что и отпустить не страшно.

- Знаю я твоих эфирных созданий, Кордеску, - сказала Вероника.

- Сейчас уже многие начинают жалеть о Чао.

- Я таким, знаешь ли, руки не подаю. Быстро же они забыли, какая при нем была дичайшая безнадежность. Глухо. Такая безнадежность, изо дня в день.

- Ты в чём-то прав, но…

- О том, что прежнюю власть скинули, я ничуть не жалею. Просто после этого все стало не так, как могло бы. Чувствую, опять завуч составляет расписание: куда идти - куда не надо, о чем думать - о чем не смей… Завуч новый, а расписание старое.

- А без расписания нет жизни! - неожиданно вмешалась Вероника. - Нормальной человеческой жизни нет! Мирча-Мирча, когда ты повзрослеешь? Все пытаешься быть героем…

- Больше не пытаюсь.

- Ну, говоришь о героизме!

- И не говорю. Я тогда же, в декабре, видел одну вещь… Ноги.

- Что?

- Ноги. В ширпотребовских ботинках - у меня такие же были, прошлой зимой сносились. Одни ноги, а тела нету. Непонятно, что с телом - разорвано, расплевано, размозжено… Мне кажется, я тогда кое-что понял насчет героизма.

Ласло так смутился, что заговорил громче, чем хотел, и заговорил что попало:

- Это ты прав, я ничего не могу сказать. Пэтрашку тоже считает, что героизм должен быть оправдан. Но мы же с тобой историки, понимаем, что без жертв при любых переменах не обходится…

- Строительная жертва при закладке здания - да, это в традициях нашего народа, но каково будет здание? Хижина, храм, общежитие, небоскреб? А если жертва принесена, а здания не построили? Допустим, жертве уже все равно, она блаженствует на небесах, а после смерти в народном сознании происходит канонизация самого акта подвига - чем плохо? Только я теперь учёный: не пойду гибнуть неизвестно за что - за то, что может обернуться глупостью или мерзостью. Если соглашаться - только на такой подвиг, в котором бы совпадали здание и жертва…

Своим громогласным диалогом они настолько перекрыли все звуки в квартире, что никто не услышал щелканья ключа в замке, и когда на кухню вошел плотный человек в приличном костюме, в каком полагается ходить на службу в государственное учреждение, положил вязаную шапочку на край обеденного стола и приветствовал всех "Добрый вечер!", - они поздоровались как-то неуверенно и вразнобой.

- Мы сейчас пойдем в мою комнату, - предложил Мирча. Вошедший махнул рукой: "Сидите, сидите!", - взял большую кружку и налил себе подостывшего чая.

- Тебе разогреть ужин? - спросил Мирча.

- Не надо, что ты. Я себе сделаю бутерброд.

Все трое в молчании наблюдали, как он намазывает горбушку французского батона маслом. В этом было нечто от ритуала. Ласло обратил внимание, что внешне между этим человеком и Мирчей не проглядывало ни малейшего сходства, однако так настороженно коситься друг на друга, словно ожидая каверзы, могли только ближайшие родственники, больше никто. А пришедшему, после того, как он подкрепился, захотелось ещё и общения.

- А-а, Вероника здесь. Приятно вас видеть, товарищ староста. Как там Мирча учится?

- Как всегда, отлично, - истончившимся голоском ответствовала прилежная девочка Миорица.

- Рад слышать. А вас я ещё не видел. Овидиу.

- Очень приятно, Ласло Ковач. - Ласло пожал широкую мягкую ладонь, чувствуя себя так, будто осрамился на публичном выступлении.

- Учитесь, работаете?

- Закончил истфак университета в прошлом году. Сейчас работаю, но не по специальности.

- Да, да, понимаю. Трудно устроиться. Сейчас везде трудно. И у меня некоторые друзья лишились работы: грамотные сотрудники, инженеры, управленцы… Но где-то это и к лучшему. Вот, например, наш бывший инспектор открыл свою фирму. Я вечно говорю: может и тебе, Мирча, заняться чем-нибудь еще, кроме истории? И зря ты рожи строишь! Это сейчас ты младшекурсникам рефераты строчишь, а так вообще у историков доходы никудышные. Нет, я это не к тому, чтобы бросать образование, диплом всегда пригодится, просто к образованию нужно и что-то другое. Ну, например, вот тот же твой Пифагор - был деловым человеком!

- Пифагор? - вслух удивилась Вероника. Но, может быть, она просто хотела как-то поддержать разговор. Ведь ни Мирча, ни Ласло такого стремления не проявляли.

- А как же! Помните, когда Пифагор вернулся из Египта и на пути в Кротон остановился в доме одного бедняка? У того ничего не было, кроме дома, детей и виноградника с желтым терпким виноградом. Он, естественно, спросил философа, как избавиться от нужды. Пифагор ответил: "Торгуй золотом". Бедняк продал все свое золото, даже серьги из ушей у жены вынул, но только разорился вконец, а дом и виноградник отобрали за долги...

- После, через ограду более не принадлежащего ему двора наблюдая, как десятки рабов давят босыми ногами из желтого винограда сок для вина, прославившегося по всей Греции, он понял, что мудрецы не изъясняются прямо, но повернуть время обратно был не в силах, - процитировал Мирча. - Ну и в чем тут, по-твоему, смысл?

- А смысл в том, что надо постоянно смотреть вокруг себя и примечать, нет ли где-нибудь возможности заработать, - подытожил Овидиу.

- При чем тут заработок, при чем тут рефераты! - взвился Мирча. - Эта притча о том, что вот живет себе человек, все его мысли только о том, какой он бедный, да как бы ему разбогатеть, а рядом с ним постоянно пребывают совсем иные возможности! Если их использовать, не надо будет никакого богатства! Виноград, если хочешь знать, это распространенный символ...

- Всё, хватит с меня твоего мракобесия! Поверь, лет через десять ты сам будешь с улыбкой вспоминать обо всех этих символах, философах и прочей ерунде. Ты перерастешь...

- Не перерасту! - воинственно отвечал Мирча. - Я уже в три года таким был!

Несмотря на то, что Овидиу вместе со своей вязаной шапкой едва доставал Мирче до плеча, никто даже и не подумал улыбнуться по поводу буквального значения глагола "перерасти". Вероника и Ласло опустили головы. Овидиу, впрочем, и сам почувствовал, что неловко заставлять гостей присутствовать при семейной сцене, и сказал:

- Н-да… Ну, я, должно быть, что-то не так понял. Вы молодые, вам видней.

Овидиу Сымботин покинул кухню, но компания друзей при мысли, что он может снова зайти, почувствовала себя словно под артобстрелом на опасной стороне улицы и поспешно переместилась обратно в Мирчину комнату.

- Мирча, а что эти твои нарты? Какие народы от них произошли? - спросил Ласло, взглянув на глобус.

- Судя по легенде, никакие. Они не захотели оставить потомства. Вымерли, так сказать, начисто.

- Ерунда, никто не вымирает начисто. Наверняка не вымерли, а ассимилировались. Во всех современных народах течет кровь древних. Что говорить о древних, когда мы и собственных предков плохо знаем! Не знаем даже прадедов, на которых похожи.

- Вот по поводу моей внешности у всех разные версии. Одни меня принимали за немца, другие - за турка…

- Ничего удивительного. Турки ведь внесли свой вклад в формирование румынского народа.

- А может, наоборот, это Мирчин предок внес свой вклад в дело формирования турецкого народа!

Ласло не смотрел на Веронику. Совсем не нужны глаза для того, чтобы плавать в волнах ее женственности, напоминающей животное тепло, и дорогие духи, и ещё много вещей и состояний, несводимых к одному знаменателю, но взаимодополняющих. Как получилось, что в университете он обращал внимание только на принесенные ею профвзносы? Тепло ее рук, остававшееся на засаленных студенческих деньгах, действовало раздражающе: он не хотел тепла, его влекли огонь или холод! Раньше такая, как Вероника, ему не понравилась бы. Не разбирается в политике, за километр видно… А теперь хочется сказать: ну и что, что не разбирается? Она всего лишь естественна, как овечка, щиплющая траву на изумрудной лужайке, так заурядно-нормальна, так прилежно придерживает языком верхнюю губу, подыскивая слова для ответа, так собираются ее волосы завитками вокруг ушей…

И этот болван Мирча называет ее "староста"!

- Как любит повторять Пэтрашку, вся Восточная Европа оплетена сложными степенями родства…

- Можно хоть пять минут обойтись без Пэтрашку?

- Ага, и без профессора Ионеску!

- Ого, без Ионеску!

- Профессор Ионеску - это привидение нашей группы. Как только товарищ Кордеску открывает рот, все уже орут: "Как сказал профессор Ионеску в тысяча девятьсот тридцать затертом году"…

- Это вы о том самом профессоре Ионеску? О духоведце?

- О ком, о ком?

- Ну, бывают, знаешь, духовидцы, которые видят духов, а он духоведец - потому что их изучал.

- Тогда правильнее было бы сказать "духовед"… По-моему, Ласло, как раз духов-то он и не изучал. Предметом его исследований был мир материальный, а не духовный. И если в материальном мире есть явления, не вполне вписывающиеся в его материальность, это означает только то, что наши знания о материи ограничены.

Потом они снова перешли на исторические темы, и даже построили довольно стройную теорию относительно румынско-турецких генеалогических связей, и Ласло совсем уж было втянулся, и даже часы позабыли о том, что своим стремительным тиканьем они обязаны приближать время ночной смены, - но потом Вероника отчего-то заплакала, хотя ничто в теме разговора этого не предполагало, повторяя "Какая же ты свинья, что хочешь уехать, это с твоей стороны глубокое свинство, хотя бы заранее предупредил, ты там погибнешь, просто погибнешь", и Мирча повел ее умываться, и Ласло, словно спохватившись, бегло попрощался, всунувшись в ванную комнату, где зеркало запотело, казалось, от Вероникиных слез, и бросился к выходу из квартиры.

У двери он напоследок столкнулся с Овидиу. У того было лицо, показавшееся Ласло неожиданно добрым, и глаза человека, попавшего в чудесный мир и не понимающего, как в нем жить дальше.

- Ласло, - тихо попросил он, взяв его за край рукава, - давай по-дружески. Может, ему есть смысл идти в политики? Как ты считаешь: политика в наше время - дело надежное, а?

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)