ПОЛУНОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Залмоксис

Залмоксис

Странная и необъяснимая перемена произошла с моим другом Говардом. На днях он позвонил мне. О приключившемся с ним несчастье позволял судить уже голос: разумеется, телефонный аппарат искажает звуки, но до такой степени? - Нет, трудно поверить! Неужели провода, опутавшие нашу землю, могли сделать голос столь тихим, едва слышным? И разве резонанс телефонной мембраны в состоянии был придать ему эти приниженные, почти заискивающие интонации? Сказать по правде, я был удручен. Когда-то, почти десять лет назад (десять лет! А мне представляется, что двадцатые годы - это так недавно...) мы участвовали в собраниях одних и тех же обществ, в числе которых попадались общества более или менее сомнительной репутации, влюблялись в одни и те же идеи, либо влюблялся один из нас и немедленно заражал своей влюбленностью другого, делились размышлениями и втягивались в споры - впрочем, это случалось нечасто, преобладало единодушие. Воспоминания имеют над нами власть даже тогда, когда в жизни есть кое-что, кроме воспоминаний. Мой друг умолял приехать к нему. Разумеется, я не мог отказать.

Я свернул с широкой освещенной улицы, за пределами которой начинались трущобы, я прошел мимо безнадежных свалок мусора, мимо полуразрушенных строений, в которых беспорядочно гнездились люди, не нашедшие для себя приюта в чистых и светлых домах, не для них возведенных нашей цивилизацией. Я не боюсь трущоб. Меня не пугают грабители, маниакальные убийцы и одурманенные своим кристаллическим фетишем морфинисты: первоначальное образование, пройденное мною вместе с моим другом, позволило мне понять, что страх потери жизни или имущества просто смешон. Кстати, люди, освобожденные от этих низменных страхов, достигали высот общественного положения и богатства, которые и не снились боязливым экземплярам рода homo sapiens - разумеется, те из них, кому посчастливилось прервать свое образование на нужной ступени... Так или иначе, я проделал весь этот путь сквозь город, чтобы подняться по узкой лестнице, ведущей на второй этаж, и войти в полуосвещенную комнату, тихо и бережно, как входят в помещение, где отдыхает больной. Мой друг полулежал в кровати с никелированной спинкой, нижняя половина его тела была укутана клетчатым одеялом, словно у паралитика. Лицо его не выражало покоя. Он похудел, и, помня его прежний облик, я бы сказал, что это украсило его, если бы не обнажившееся нервное выражение губ, которые непрерывно подергивались. Я молча поздоровался знаком, памятным нам обоим по некоторым прежним ритуалам, и присел на единственный имевшийся в комнате стул. Он достал из-под одеяла трубку. Я жестом предложил ему спички и вынул сигару. Некоторое время мы оба курили. Возможно, кто-то из нас перенесся мыслями в студенческие годы, и далее - к истокам человеческих рас или на плато Тенгри-Тепе с его чудовищными каменными изваяниями. Полупроявленные сущности роились вокруг нас. Очевидно, ощутив их незримое присутствие и опасаясь, чтобы нас не подслушали некоторые влиятельные обитатели близких миров, Говард Филипп заговорил:

- Ты знал меня. Почему ты не удержал меня тогда! Сам ты прервал наши занятия; как же ты мог позволить, чтобы я продолжал их!

- Из нас двоих ты всегда был талантливее, и я не осмелился, - оправдался я, с необъяснимым отвращением заметив, что дряблая кожа его худого предплечья, высовывающегося из манжета рубашки, который стал излишне широким, покрыто густыми коричневыми волосами.

- Я открывал запретные двери, я входил в закрытые области! Мне не хватало терпения, чтобы постучать и смиренно ждать, пока откроют: ты и сам, конечно, был знаком с теми убогими, которые проводили две-три жизни в подобном ожидании. Я подбирал отмычки, я шел напролом. Легко себе представить, что хозяева не были рады моему появлению, но их ярость всерьез мне не угрожала. Я совладал и с огнем, и со зверьми, и с дематериализацией, но нет! О, я не справился с единственным словом, которое шепнул мне тайный голос за последней вещей дверью. Это слово...

Почти беззвучно он произнес его. Я не был поражен громом, и передо мной не отверзлись бездны. Я спросил:

- Что означает это слово? Имя, или название места, или один из божественных принципов, лежащих в основе мира?

- Как раз об этом я хотел спросить тебя. Ты видишь, я слишком разрушен, чтобы продолжать поиски. Ради нашей старинной дружбы, ради всего святого, заклинаю тебя: вернись к прежним занятиям, раздобудь для меня ответ, узнай, что такое "Залмоксис"!

Я всячески обнадежил его, прежде чем с облегчением покинул узкую комнату с ее чересчур высоким потолком и чересчур теплым воздухом. Помнится, перед расставанием мы успели поговорить о старых приятелях, о несчастном Абрахаме, выдавшем кому-то какие-то сведения, которые он не должен был разглашать, и за это утопленном в пруду одного из лондонских парков, о тех, кого уже нет - или еще нет. В качестве транспорта для путешествия он предлагал мне опиум, а также некоторые современные сильнодействующие вещества того же ряда. Я отказался, сославшись на то, что располагаю своими средствами.

Если честно, я вовсе не собирался приступать к задаче со стороны галлюцинаций и потусторонних веществ - или существ. Наркотики давно уже не вызывают у меня никаких ощущений, кроме боли в спине. Взамен экспериментов с психикой я посетил библиотеку нашего города, лучшую на континенте, а в мире, насколько могу судить, уступающую единственно собранию Британского музея с его великолепной коллекцией свитков. Мне также пришлось обратиться к старику Геродоту, и я был рад возможности освежить свой древнегреческий. Не обошлось без погружения в источники халдейские, болгарские и древнеегипетские. После этой подготовки, признаюсь без ложной скромности, существо дела стало мне настолько ясным, насколько мы вообще смеем считать что-либо ясным в нашем временном пристанище для душ. На данной стадии я уже мог бы принести моему другу весть об избавлении, однако памятуя, что адепты тайных наук недоверчивы в отношении всего слишком явного и предпочитают закрывать глаза на то, что очевидно, я постарался елико возможно подсластить пилюлю. Воспоминание о Британском музее с его залом мумий оказалось как нельзя более кстати. В конце концов, это моя миссия: быть посредником между реальным... и, скажем вежливо, еще более реальным, то есть эзотерическим, воззрениями на окружающую действительность. Разумеется, я не рассчитываю на лавры... но, возможно, какому-то важному делу я все-таки послужу.

Итак, я вернулся в каморку с ее спертым воздухом. Мой друг, как будто бы, еще похудел. Не обращая внимания на его жалкий болезненный вид, я присел на край его кровати, соприкоснувшись с одеялом, и безо всяких предисловий начал:

***

Горячим и свирепым львиным оком египетское лето смотрело на широкий храм Анубиса, под кровлей которого беседовал главный жрец храма с греком Пифагором, носителем, по слухам, некоей мудрости, которой он приехал поучить египтян, хоть был не так уж знаменит и почитаем и прибыл в сопровождении всего лишь одного раба. Беседа продлевалась и продлевалась вот уже месяц, относясь к разряду тех споров, в которых ни одна сторона не может убедить другую и чем дальше, тем упорнее восстанавливает ее против себя. Греку для усмирения буйного от природы нрава, очевидно, плохо помогли и воздержание, и невкушение животной пищи, и упражнения в безмолвии; он то вскакивал и расхаживал, так что белые полы одежды хлопали по крепким голеням, то садился, красный, как закатное солнце. Египтянин был уважаемым человеком. Маленький и сморщенный, как стручок нездешнего черного перца, крепко держался он ногами за земную твердь и не давал уверить себя при помощи чисел в том, что Вселенная гармонична, открываясь исключительно разуму, и земля - всего лишь один из множества звучащих шаров.

- Сколь отвратительно искусство магии - вымогательство у высших сил того, что не требуется привыкшему к умеренности человеку!

- Оно приятно и увеселительно, как всякое другое искусство, и к тому же полезно, если гибнет от засухи урожай.

- Урожаями и вещным миром мы затемняем данное нам изначально ведание высшего.

- Наша земля темна, зато плодородна. На ней щедро произрастают храмы, в которых вы, дети, блуждаете и не умеете найти выход.

- Плодородие подпитывается водой. Если река разливается, в ней легко утонуть. Разумный поднимется на гору.

- Поднимайся на здоровье. Если верить рассказам, в горах холодно и дышится трудно. Боги предусмотрели, где расселить людей.

- Но я знаю...

- Ты знай, а я вижу.

- Но разве всегда мы можем полагаться на свое зрение? - вопрошал Пифагор. - Мы сейчас находимся в храме и не видим отсюда ни моря, ни Греции, но разве от этого они перестали существовать?

Жрец Анубиса жмурился, подбирал губы, вбирал в себя руки и посох.

- А сами боги? - в азарте доказательств ступил на зыбкую почву Пифагор. - Видал ли ты когда-нибудь шакалоголового Анубиса? Нет! Но это не мешает тебе поклоняться ему. Потому что боги - не кто иные, как символы, смысл которых ты постигаешь не через чувства, а при помощи разума...

Тут они заметили, что раба подле них нету, а его светлая голова виднеется возле стены, расписанной сценами загробного суда.

- Не трогай! - тонко вскрикнул египтянин. - Скажи ему, пусть не приближается к священным изображениям.

Пифагор подбежал к рабу, встал лицом к нему и сказал, властно шевеля губами, но без голоса:

- Залмоксис, мы в чужом доме. Мы не должны делать ничего без разрешения хозяев.

Вместе они вернулись к жрецу. Египтянин снизу вверх осмотрел раба от босых ног, привычных равно к земле раскаленной и к земле промороженной, до лица с чужими северными чертами и непонятной улыбкой.

- На твоем месте, Пифагор, я бы его высек.

- Не обижай Залмоксиса, - примирительно молвил грек, - он раб, но не скотина. Он обладает редкостным лекарским даром и унимает боль одним прикосновением; должно быть, в его тело переселилась душа Гиппократа [1], иначе как бы он сумел сделать то, чего наши знаменитые врачи не умеют и к концу жизни? Да к тому же - это редкость при его природном недостатке - прекрасно играет на флейте мелодии, от которых мои ученики то с легкостью усваивают объяснения, то скачут, как безумные.

- А, так он не глухой? Или не так глух, как прикидывается? И язык на месте. Так почему же он молчит?

- Зачем доискиваться? Я покупал немого слугу, и за три года не услышал от него не то, что слова - звука. Я им доволен.

- На твоем месте я выбил бы признание у этого немого, который вовсе не кажется мне вправду немым. У калек не бывает таких лиц, и улыбаются они по-другому.

Пифагор не был расположен к продолжению спора о богах: он не только напомнил Залмоксису, но и сам вспомнил о том, что он здесь - не более, чем гость в чужом доме. Однако жрец был задет. Все морщины и складки его лица пришли в движение, и шелестящий голос повысился.

- Символы, говоришь ты, Пифагор, символы, постигаемые разумом! Да стал бы я убеждать верующих в том, в чем не убедился сам, своими глазами, собственным опытом! Тебе известно, что этот храм строился во времена, когда не Осирис, а Анубис был первым на Западе[2]? Тогда же возводилась пирамида царицы Нитокрис. Два эти строения до сих пор соединяются подземным ходом. При вступлении на должность главный жрец обязан провести ночь у царицы. Это опасно, это может быть телесно смертельно, но духовно это необходимо. Ступай, я покажу тебе.

Во втором ряду колонн первая справа оказалась пустой и под нажатием лапки главного жреца легко отодвинулась, обнажив черное круглое отверстие - безмерно глубокое, как померещилось падающему туда взгляду.

- Вот сюда спустился я в одну из ночей, и всю ее провел в запечатанном доме, спрятавшись и скорчась от страха, но наблюдая, и с тех часов готов ответить каждому, что наши боги - не символ, не умопостигаемая выдумка, и каждое слово о них, каждое изображение следует понимать просто и чисто, как оно есть, и никак иначе!

Обернувшись спиной, он дал понять греку, что говорить больше не о чем и гостю приличествует удалиться.

Была ли заключительная откровенность приглашением? Это обдумывал Пифагор за пределами храма. Ну, а если и так, что явится ему в пирамиде Нитокрис: тщательно разыгранное представление для одурачивания неграмотных или нечто действительно чудесное? На чем зиждется темная мудрость египтян, отвращавшая Пифагора, но и притягивавшая его настолько, чтобы совершить ради нее долгий путь в Египет? Решено: он принимает вызов. А опасности... у себя на родине Пифагор считался лучшим кулачным бойцом, а египтяне щуплы и низкорослы. К тому же, выбирая раба, он рассчитывал не только на особый дар, но и на физическую силу рыжего фракийца. Он ожидал хитростей от египтян: ведь они питают неприязнь к более молодым народам, как, бывает, старец ненавидит юношей... Но даже если там ловушка, он все равно пойдет, хотя бы убедиться, что это всего лишь ловушка, подстроенная человеческими руками.

Залмоксис раздобыл фонарь, доверху наполненный маслом. Как и предполагал Пифагор, задержаться в храме Анубиса и укрыться в нем до наступления темноты не было трудно; убедившись, что вокруг никого нет, он сам отодвинул первую справа колонну. Раб спрыгнул в дыру (было неглубоко) и подал руку своему хозяину. Пифагор вздрогнул, опустив ногу в подземелье - по коже мазнуло испарениями сырости; но тут же, не медля, он спрыгнул. Сначала под ногами текла вода, омывая ступни, и дышалось, как в бане в наижарчайший день; так он прошел, должно быть, пол-стадия; затем дорога двинулась вверх и стало сухо, зато стены покрылись изображениями, еще более темными и куда более отвратительными, чем в храме. Пифагор наклонился к стене и понял, что это не роспись. Это были живые насекомые! - с жесткими блестящими крыльями, выдвинутыми вперед челюстями и чем-то вроде разветвленных рогов на голове. Подобной им породы Пифагор не встречал в других странах ни в воде, ни на земле, ни в воздухе. Возможно, здешние жрецы нарочно их развели для устрашения любопытных? Он не знал, кусаются ли они и ядовиты ли, и не имел желания проверить. Здесь, в переходе, Пифагор бегло подумал, как велика разница между смелостью человека, волей подавляющего страх, и неразумным бесстрашием варвара: Залмоксис шел впереди, высоко освещая дорогу фонарем, и его шаг был так легок и уверен, словно ничто не было в силах угрожать ему.

Вот так, отделенный толщей земли от поверхности, освещаемой лунной лодкой, Пифагор, непрошен, поспешал на пир звериноголовых.

Подземный ход завершился каменными ступенями вверх, которые вывели в низкую камеру, казавшуюся по первому впечатлению тупиковой, пока Залмоксис не нажал на потолок, потолок подался, и вдвоем они налегли и отбросили крышку замаскированного люка - должен был существовать какой-то секрет, чтобы удержать люк в открытом положении, но не было времени его искать, и, в конце концов, дело было сделано: правдой или неправдой, им удалось проникнуть в жилище вечное царицы Нитокрис.

Усыпальница была древняя, эпохи третьей династии, а поэтому не состояла из перепутанного множества сложно соединенных и причудливо ориентированных комнат, зато вверх и вширь было на сто локтей пустоты, в середине которой на почти неразличимом в свете фонаря постаменте парил деревянный ящик. Не удержавшись от бессмысленного поступка, Пифагор приблизился и заглянул: три открытых деревянных ящика, вставленные один - в другой - в третий, и в последнем, на дне, лежало тонкое тело, сплошь увитое в пелены от макушки до кончиков пальцев, с лицом, прикрытым до жалости прекрасной маской; взгляд широких нарисованных глаз уперся во что-то помимо чужеземца.

Лежит хозяйка, она не приглашала гостей, не просила нарушать ее сон.

А погребальный зал уже заполнялся топотом, огнями, голосами - не иначе, как подземный ход был не единственным, или это взломали по разрешению властей запечатанную дверь гробницы? Впереди выступал главный жрец Анубиса, довольный, как наевшийся падали бог.

- Ай-ай, что делать несчастным знатным покойникам? - заговорил он на греческом, которого его спутники, очевидно, не понимали. - Оскверняют последний приют, обыскивают, выносят драгоценности, вырывают из груди амулет, что мертвым заменяет сердце... Тело Нитокрис мы уже не раз перепрятывали и возвращали обратно, и вот опять несчастье посещает ее. Зачем ты пришел сюда? Зачем открыл гроб царицы?

- Зачем я пришел сюда, тебе отлично известно, - отвечал Пифагор, - и мумия, о здоровье которой ты так печёшься, могла бы подтвердить, что никакого вреда я ей не причинил.

- Известно? Да, известно, - ты пришел за чудом. Ты, такой разумный, со всей твоей математикой и переселением душ, ты пришел поглядеть на звериноголовых! Я мог бы устроить для тебя чудо - жрецов обучают несложным фокусам, но вместо представления тебя ждут чудеса египетского судопроизводства. Если отделаешься денежным штрафом, будь рад. А твой не в меру смышленый слуга отойдет в пользу городской казны.

Гробница вмиг утратила глубину своего таинственного пространства, превратившись в бессмысленно огромную могилу с засохшим телом. Ничего он здесь не приобрел, только потерял раба, но время ли сейчас думать об имуществе!

Залмоксис улыбнулся; по-прежнему стоя в головах у царицы Нитокрис, он протянул руку над гробом и, как померещилось Пифагору, сказал одно слово, - или, возможно, этот звук донесся откуда-то сверху? - только в ответ на него раздался громкий шорох. Шорох исходил из ящика на постаменте, и все невольно придвинулись. Запеленутое тело извивалось, билось о деревянные стенки, пока не разломились погребальные бинты, и царица выпрыгнула из кокона, видная над краем гроба лицом и грудью. Маску она потеряла, и люди, приведенные жрецом, с громкими криками бросились вон, толкаясь у выхода: в эпохи Древних царств не умели сохранять при бальзамировании черты лица.

Нитокрис заговорила. Ее египетский язык был старинен, и речи после веков молчания звучали бессвязно. Черная сухая ручка, желтеющая ногтями, пахнущая смолами, отплясывала вблизи Пифагора, прищелкивала пальцами, и так же щелкали слова:

- Благодарю тебя, что разбудил... хочу снова жить, хочу царствовать... завтра же соберу войска... так соскучилась лежать среди утвари... дал новую жизнь... кто ты? Я хочу всегда оставаться с тобою! Хочешь, будь мне братом, а я тебе сестрой, будем царствовать вместе. А его, - черный, как гнилушка смолистого дерева, палец указал на жреца, - мы отдадим священным животным: это он понаделал подземных ходов и вынес множество драгоценных кубков и украшений, а свалил на грабителей!

Жрец Анубиса бросился ниц перед варваром:

- Великий, прости, что не распознал тебя! Приказывай, что угодно, только уложи царицу обратно и больше не поднимай!

Залмоксис ласково положил ладонь на голову царицы, и мумия, замерев на полузвуке, послушно опустилась к себе в гроб и так осталась среди обломков погребальных пелен.

................................................................................................................................................................

Все еще светила лунная лодка. Под луной, неподалеку от разоблаченной пирамиды царицы Нитокрис, разговаривали Пифагор и Залмоксис. Вернее, говорил Пифагор, а Залмоксис в ответ качал головой утвердительно или отрицательно.

- Так ты научился от меня всему, чему хотел? - продолжал Пифагор.

"Да."

- И не останешься, чтобы учить меня? С той поры, когда я узнал, ты больше не можешь быть моим рабом, но на положении друга... учителя... наконец, господина...

"Нет."

- Наверное, ты прав. Я не в силах отнестись к тому, что видел, как подобало бы мудрому. Меня испугало твое чудо, и я боюсь тебя. Из Египта ты отправишься на родину?

"Да."

- Тебе нужны деньги?

"Нет."

- Ты так и не заговоришь?

Залмоксис молчал.

- Тогда - прощай. И если тебе придет охота разрушить со своими варварами Грецию, вспомни, что я никогда плохо не обращался с тобой, хотя и не почитал тебя, как должно.

Залмоксис не стал ни подтверждать, ни опровергать грядущее разрушение Греции; на прощание, перед тем, как уйти прочь, он взял руку Пифагора и минуту подержал ее между своими ладонями. И, как ни удивительно, прикосновение выгнало из тела весь страх, взамен влив в него восторг, предшествующий озарению знания, о котором Пифагор прежде не догадывался, несмотря на то, что жаждал его всю жизнь. И, не в силах справиться с ознобом этого предозарения и горечью, что озарение никогда не настанет, он бросился следом, звал, окликал Залмоксиса, но Залмоксис уже ушел, и больше мудрый грек его никогда не увидел.

***

Признаться ли? Я сам был увлечен своим рассказом. Он казался мне в меру забавным, по-своему выразительным и слегка достойным веры. Случалось верить и в большие нелепости! Несомненно, рассказ обладал целительным действием: по мере того, как я договаривал последние слова, лицо моего друга изменялось. Сперва расправились судорожно сжатые губы, показав иллюзорность преждевременных жестких морщин, затем глаза раскрылись, вбирая и излучая свет, и, наконец, мой друг встал и сделал несколько медленных, но уверенных шагов по комнате.

Он горячо благодарил меня. Я принимал эту благодарность смущенно, хотя и с легким сомнением. Эксперимент прошел даже более удачно, чем следовало ожидать.

Но странная фатальная перемена постигла меня в тот миг. Я ощутил это несколько позже, а именно, когда вернулся домой. Началось все с кратковременного ощущения, будто некто стоит у меня за спиной, но это ощущение настолько типично для человека, наделенного нервами, что я отмечаю его единственно потому, что за ним последовали другие, более изысканные. Многие из них касались мумий. Кое-какие - некоторых аспектов пифагорейской доктрины. Но источником большей их части был - признаюсь ли? - Залмоксис. Но не тот, которого я, следуя за насмешником Геродотом, с такой неосмотрительной легкостью произвел в рабы Пифагора...

Я боролся - я не желал сдаться без борьбы! Я пытался списать цепь последовательных умственных расстройств на свое выпущенное из-под контроля воображение, но прежний опыт решительно восставал против соблазнительной легкости подобных толкований. Я призывал на помощь логику, медицину, психологию - они оставались немы, как адепты древних наук, и в ответ на мои воспаленные вопросы только разводили руками. Тем временем озлобленные сопротивлением фантазмы все глубже запускали отточенные коготки во мой мозг, служивший им не только пищей, но и гнездом, в котором они непрерывно выводили детенышей, еще более хищных, чем они сами…

Прошу прощения у тебя, читающего эти строки. Далее писать не могу. На протяжении последних двух суток я ночую на книжном складе - пребывание вблизи овеществленной информации кажется мне более безопасным, - и сейчас как раз загремела щеколда. Чувствую, что я напрасно доверил эти факты бумаге. В следующий раз, когда слова подступят к горлу, я, как зловонную рвоту, спущу их в трубку телефонного аппарата...

Телефонный аппарат... Это мысль! Я как будто бы даже временно воскрес, наткнувшись на этот простой, но гипотетически спасительный вариант. Здесь нет зеркала, и я уже давно не видел своего лица, но, ощупывая его контур, предполагаю, что достаточно оброс и похудел. Я беру телефонный справочник и ищу в нем номера тех, кто разделял со мною былые увлечения. Так, адвокат... коммивояжер... торговец мебелью... ага, журналист, остановимся на нем! Я подползаю к аппарату, притворяясь, что мои ноги неподвижны. Голос, думаю, изменился, слишком давно я оставлял его без употребления, но не мешает еще приглушить его и добавить жалобных интонаций:

- Алло... Брайс? Боже, Брайс, я так рад тебя слышать... Я? Не слишком хорошо, дружище. Боюсь, я попал в скверную ситуацию. Может быть, ты сумеешь выручить меня?

[1]Тот, кто хотел помочь своему другу Говарду, явно разбирался в оккультной литературе лучше, чем в исторической, иначе знал бы, что Пифагор жил задолго до Гиппократа. Однако читатели, любящие точность, имеют право предположить, что мудрый Пифагор предвидел рождение этого великого врача, душа которого на данный момент принадлежала фракийскому рабу.

[2]Т.е. начальником над мёртвыми.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)